Перевод книги
Mar 29, 2026
Уже более столетия активисты спорят о том что именно из опыта русской революции следует перенимать социалистам других стран. За тот же период историки исчерпали глубины московских архивов, а социологи систематически сравнивали потрясения 1905 и 1917 годов с другими революциями. Однако подавляющему большинству этих трудов присущ общий недостаток: они рассматривали только центральную Россию, а не всю империю целиком.
Русская революция была гораздо менее русской, чем часто предполагалось. Большинство жителей имперской России принадлежали к угнетенным национальным группам – украинцам, полякам, финнам, латышам, евреям, грузинам, мусульманам, и другим. То же самое относилось и к большинству марксистов внутри империи. Но поскольку эти нерусские социалистические партии игнорировались или отодвигались на второй план, господствующие описания революционной России остаются в лучшем случае односторонними, а в худшем – глубоко искаженными.
Спустя сто лет настало время изучить развитие рабочей политики в России с имперской перспективы. Расширяя наши географические рамки до имперских окраин – включая Финляндию с ее исключительной политической свободой и автономным парламентом – эта книга бросает вызов давно устоявшимся представлениям о Русской революции и динамике политической борьбы в самодержавных и парламентских условиях.
Достижение более точной оценки этого опыта – не просто академическое занятие: критическое осмысление прошлого остается незаменимым инструментом для критического противостояния настоящему. В условиях продолжающегося кризиса капитализма и возобновления интереса к демократическому социализму по всему миру настал подходящий момент, чтобы вернуться к старым вопросам со свежим взглядом. Цитируя историка Орландо Файджеса, «призраки 1917 года ещё не упокоены»1.
1. Привлекая пограничные области
Более четырех десятилетий назад латышский ученый Э. Езергайлис призвал отказаться от «нежелания признавать, что революция зародилась, развивалась и созревала в Империи в целом, а не только в Петрограде или Москве»2. Тем не менее, изучение революционной политики в России остается омраченным близорукой сосредоточенностью на имперском центре.
Это «слепое пятно» разделяли как академики, так и активисты, что отражает давние русоцентрические тенденции и тех, и других. На протяжении большей части XX века Россию анализировали так, как если бы она была этнически однородным национальным государством. Многочисленные влиятельные исследования революций 1905 и 1917 годов, а также развития марксизма при царизме, практически полностью игнорировали нерусских социалистов и их партии. Чаще всего окраины удостаивались краткого упоминания, в то время как общее повествование оставалось сосредоточенным на центральной России.
После падения Берлинской стены в 1989 году повышенное академическое внимание к вопросам расы и национальности привело к всплеску исследований периферии Российской империи. Однако, поскольку этот «имперский поворот» в академии произошел одновременно с массовым отходом от исследований рабочих движений и социалистических партий, подавляющее большинство этих новых работ продолжало игнорировать марксистов окраин, предпочитая вместо этого изучать такие темы, как формирование национальных идентичностей3.
Социалистическая литература также была ограничена узким географическим и интерпретационным подходом. Хотя левыми учеными в Восточном блока был создан значительный корпус работ о нерусских марксистах, большевизм в центральной России оставался господствующим эмпирическим фокусом и аналитической моделью. Социалистические писатели за пределами Советского Союза и его стран-сателлитов уделяли нерусским марксистам гораздо меньше внимания – если социалисты окраин вообще упоминались, то обычно мельком, в некритичных обсуждениях поддержки В. И. Лениным права наций на самоопределение. Ни в одной из этих работ имперская периферия не меняет общую картину автора относительно социализма Второго Интернационала или борьбы, приведшей к свержению царизма и капитализма в 1917 году.
Эти господствующие интерпретационные тенденции усугублялись тем фактом, что большинство серьезных исследований нерусских социалистов, а также первоисточники, на которых они основаны, были написаны на малочитаемых восточноевропейских языках. Таким образом, эта история в целом остается неизвестной за пределами узких кругов специалистов. Основываясь на моих собственных исследованиях финских, латышских, польских, украинских, русских, немецких и французских источников, нижеследующее исследование является первым, в котором дан сравнительный анализ марксистов окраин и показано, как их история заставляет нас переосмыслить социалистическую политику.
Этот список включает основные организации в России, которые открыто называли себя марксистскими, хотя некоторые начинали как неонароднические и/или революционно-националистические партии. Партии перечислены под наиболее известными названиями. Пик численности при царизме все партии прошли в период с 1905 по 1907 год. Читателям следует учитывать, что данные о численности подпольных партий в царской России являются крайне ненадежными из-за отсутствия четких списков членов и склонности всех групп преувеличивать свой размер. Однако относительная сила организаций отражена примерно точно. Указанная численность меньшевиков включает грузинских социал-демократов и украинскую «Спилку», которые, будучи в значительной степени автономными, формально входили в состав фракции меньшевиков. РСДРП была официально основана в 1898 году. Бунд входил в ее состав на всем протяжении, за исключением периода 1903–1905 гг., грузинские меньшевики присоединились в 1903 г., а СДКПиЛ и ЛСДРП – в 1906 г. Эта таблица составлена на основе следующих источников (в порядке по партиям): Blit 1971, p. 83; Żarnowska 1965, p. 457; Samuś 1984, p. 69; Jones 2005, p. 209; Sabaliūnas 1990, p. 114; Рафес 1923, p. 161; Soikkanen 1961, p. 338; Головченко 1996, p. 65; Targalski 1973, p. 39; Švābe 1962, p. 611; Багирова 1997, p. 232; Уткин 1987, p. 19; ibid.; Salda 2006, p. 209; моя приблизительная оценка на основе Агакишиев 1991; Риш 1926, p. 25; Arens 1976, p. 58.
Маргинализация нерусских радикалов в академической и активистской литературе не отражает ни их реального веса в имперской России, ни их аналитической важности для понимания эволюции рабочей борьбы. Сведение социалистического движения при царизме к двустороннему конфликту меньшевиков и большевиков скрыло гораздо более динамичную картину: более дюжины марксистских партий по всей империи вели дебаты, сотрудничали, раскалывались и объединялись. Все они, за значительным исключением легальной финской социалистической партии, были вовлечены в беспрецедентный эксперимент по построению марксистского движения в условиях подполья. Ведь первая марксистская организация в имперской России возникла в Польше еще в 1882 году – более чем за двадцать лет до появления большевиков и меньшевиков.
Как показано в Таблице 1, социалисты с окраин были непропорционально широко представлены в левых движениях России до 1917 года. В империи, где нерусские составляли 58 процентов населения, партии окраин представляли более 75% организованных марксистов. Вплоть до 1917 года огромная Финляндская социал-демократия оставалась крупнейшей социалистической партией на душу населения во всем мире. А опыт окраин жизненно важен для понимания самих большевиков и меньшевиков, каждый из которых имел значительную базу среди нерусских народов.
Анализ взлета и неожиданного падения рабочей политики на окраинах России также помогает объяснить поражение самой серьезной угрозы, когда-либо брошенной глобальному капитализму: послереволюционной международной волны 1917 года, сдерживание которой проложило путь к консолидации буржуазного правления на Западе и последующему возникновению сталинского авторитаризма в России. Для марксистов той эпохи стало трагической неожиданностью то, что имперские окраины в конечном итоге стали скорее барьером, чем мостом к мировой революции.
На протяжении большей части царского правления революционные движения оставались сильнее на окраинах, чем в центре. Первая революция в России продвинулась дальше всего в нерусских регионах, таких как Польша, Латвия и Грузия, где всеобщие стачки, рабочие восстания, солдатские мятежи и крестьянские бунты достигли своей кульминации в частичном или полном захвате власти трудовым народом во многих местах.
Хотя после 1905 года Петербург стал бесспорным авангардом общеимперского движения, окраины снова сыграли ключевую роль в 1917 году и в последовавшей гражданской войне. Свержение царизма в феврале высвободило революционную волну, которая немедленно охватила все регионы и национальности страны – в течение нескольких месяцев большинство радикальных нерусских партий объединились с большевиками или примкнули к ним в борьбе за советскую власть и международный социалистический переворот. Революция была делом не только центральной России. Даже в относительно мирной, парламентской Финляндии трудовой народ и социалисты всё больше убеждались, что только рабочее правительство может предложить выход из социального кризиса и национального угнетения.
В решающий момент мировой истории и большевики, и западные капиталистические державы понимали, что периферия России является ключевым полем битвы за расширение или сдерживание социалистической власти. Недавняя монография Б. Портера отмечает глубину послевоенного антикапиталистического вызова:
Старые политические, социальные и экономические нормы были дискредитированы и разрушены. Сегодня мы называем события 1917 года «Русской революцией», но в то время казалось, что существует реальная возможность того, что она окажется мировой революцией, моментом созидательного разрушения, который свергнет все старые центры власти и установит совершенно новый мировой порядок4.
Между центральной Россией и остальным миром стояли окраины: если революция восторжествует на периферии империи, она сможет двинуться дальше, в Западную Европу и Азию. Цитируя листовку латышских большевиков:
От Рейна до Владивостока и от Черного моря до Архангельска на Белом море бушует гражданская война. Скоро она прорвет стены и валы, воздвигнутые торжествующим Империализмом… Быстрая победа Советской власти во всей Латвии и ее прочное утверждение там сами по себе будут вернейшим средством бросить еще один горящий факел в революционный пороховой погреб наших противников5.
Частично причина, по которой это видение не материализовалось, заключалась в том, что результаты борьбы за власть в 1917–1918 годах неожиданно оказались различными в разных частях империи. Почему в одних регионах были установлены антикапиталистические правительства, а в других нет? Чтобы ответить на эту загадку, необходимо изучить политическую эволюцию и конкуренцию социалистических партий, особенно после 1905 года. Вплоть до первой русской революции радикализм классовой борьбы преобладал повсюду, за исключением Финляндии и армянских общин. Но после деморализующего поражения 1905 года умеренные социалисты в конечном итоге стали гегемонами на Украине, в Грузии, Польше и среди евреев. В Финляндии, однако, возобладала противоположная тенденция: после 1905 года радикалы вытеснили умеренных. Как показано в Таблице 2, политические результаты 1917–1918 годов полностью соответствовали тому, преобладали ли в социалистическом движении радикалы или умеренные. Там, где гегемония принадлежала радикалам, они устанавливали антикапиталистические правительства. Там, где преобладали умеренные, они обычно создавали коалиционные правительства с буржуазными партиями и часто в 1918 году приглашали иностранные вооруженные силы для интервенции. Украина и Польша – два крупнейших и наиболее геополитически важных региона окраин – стали решающими препятствиями для распространения революции на запад.
Осмысление расходящихся политических результатов 1905 и 1917–1918 годов бросает вызов обширной сравнительной литературе по революции, которая упускала из виду окраины России и преуменьшала причинно-следственное значение политических партий. Например, рассматривая Россию как однородное национальное государство, социологическая классика Т. Скокпол «Государства и социальные революции» не признает (не говоря уже о том, чтобы объяснять) различные результаты социалистической политики и революционной борьбы для разных национальностей Российской империи в 1905 и 1917–1918 годах6. Более широкий географический охват потребовал бы смягчить ее «государство-центричное» структурное объяснение революции признанием роли субъектности общественных движений, особенно конкретизированной через конкурирующие проекты построения партий и стратегические решения социалистических лидеров7.
В последующих главах показан один из ключевых факторов – относительная независимость политических партий от народа8. Он требует правильного истолкования, поскольку сегодня классовый анализ воспринимается маргинально как учёными, так и активистами. Да, многие социальные отношения могут порождать политическое противостояния, но из этого не следует, что все формы коллективной мобилизации или что народная борьба полностью зависит от дискурса9. Экономическая эксплуатация делает возможным, но не гарантирует, возникновение классового сознательного и политически независимого рабочего движения – наличие и влияние партий, стремящихся поляризовать трудовой народ против капиталистов, является решающей промежуточной переменной.
В отличие от многих сегодняшних активистов, революционные социал-демократы неизменно рассматривали свой raison d’être (смысл существования) как содействие развитию классового сознания, организации и борьбе рабочих. Как помогает продемонстрировать опыт Российской империи, кристаллизация рабочих в политически целостный и гегемонистский класс в значительной степени зависит от существования партий, толкающих в этом направлении. Изучение того, как выглядел этот стратегический проект в имперской России не только проливает свет на траектории рабочих движений по всей империи, но и возвращает к традиции классовой политики, которая в последние десятилетия в значительной степени была заброшена — во вред как рабочему движению, так и левым силам.
Имперская Россия, с её разнообразными регионами, организациями и результатами, представляет собой исторически уникальную лабораторию для сравнительного анализа политики рабочего класса, показывая, как рабочие движения формировались как под влиянием партий, так и правительственных режимов. Исключительный случай Финляндии — единственного региона России, где царь позволил политические свободы, демократически избранный парламент и легальное рабочее движение — даёт особенно богатый материал для сравнения и позволяет выявить отличительные динамики социалистической политики в авторитарных и парламентских системах. Анализ всей Российской империи ясно показывает, что наличие автократического режима было самым важным фактором, определявшим различие траекторий подпольных российских социалистов и их европейских коллег.
Привлечение истории окраин также проливает свет на провал ленинских попыток после 1917 года экспортировать стратегию восстания и советскую власть в политические демократии за пределами России. В то же время приход финской социал-демократии к власти в 1918 году подтверждает аргумент демократических социалистов о том, что антикапиталистический разрыв в парламентских условиях, скорее всего, требует предварительного избрания рабочей партии в демократические государственные институты.
Иными словами, опыт Российской империи подтверждает выводы социологических исследований о том, что успешные восстания, как правило, возникают только в условиях авторитаризма. Напротив, рабочие и социалисты в парламентских системах, как правило, больше сосредоточены на том, что У. Корпи называет «демократической классовой борьбой»: наращивании классовой силы и преобразовании общества через избирательную политику и профсоюзную организацию10.
2. Стратегические преемственности и разрывы
Расширение нашего взгляда до всех основных социалистических партий при царизме заставляет пересмотреть устоявшиеся представления о природе и развитии марксизма в ранний период Второго Интернационала. Действительно, проблема русоцентризма неотделима от ещё одного недостатка существующей литературы — большевистского исключительности. Согласно либеральным и левым интерпретациям, большевики под руководством Ленина выделялись среди всех других социалистических партий той эпохи тем, что разрывало с умеренным социалистическим постепенничеством, воплощённым в Социал-демократическая партия Германии и её ведущим теоретиком – К. Каутским. В то время как одна историографическая школа трактует этот разрыв как генезис советского тоталитаризма, другая настаивает, что этот стратегический разрыв был необходимым условием победоносной Октябрьской революции, а также программной основой для «спасения» марксизма от его якобы обеззубленного варианта Второго интернационала. Центральный тезис этой книги состоит в том, что ни одна из этих интерпретаций не выдерживает критики, если принять во внимание нерусских социалистов.
Эта таблица охватывает 11 национальных групп и регионов Российской империи, которые имели по крайней мере одну собственную марксистскую партию.
В третьем столбце указан доминирующий социалистический подход накануне революции (например, конец 1916 г.) и в ее кульминационный момент (например, конец 1917 г.), за исключением Украины, где радикалы в целом преобладали до, но не во время 1917 года. Примечание: радикалы в таких регионах, как центральная Россия, ненадолго утратили гегемонию в начале 1917 года, но быстро ее восстановили. «Радикалы» относятся к социалистам, приверженным классовой борьбе и революционному разрыву с капитализмом. «Умеренные» социалисты — это те, кто стратегически или практически ориентировался на блок между трудовым народом и высшим классом, ориентация, которая обычно означала противодействие установлению антикапиталистического правительства.
В четвертом столбце межклассовые относятся к администрациям, которые включали буржуазные партии или подчиняли себя иностранным капиталистическим державам. Перечисленные результаты относятся к правительствам, установленным в основных городских центрах (например, Баку в Азербайджане). Для 1917–18 гг. результаты борьбы за власть указаны с февраля 1917 г. по конец 1918 г. Обратите внимание, что межклассовые режимы, как правило, предшествовали антикапиталистическим захватам власти в 1917 году, и что имели место многочисленные локализованные захваты власти партиями по всему политическому спектру. Результаты после 1918 года не перечислены, поскольку они в гораздо большей степени определялись конъюнктурой военной динамики. В эпилоге книги будет более подробнее обсуждаться, что радикалы получили второй шанс на власть после отступления немецких войск в ноябре 1918 года; однако новые советские режимы в Латвии, Эстонии, Литве-Белоруссии и на Украине — установленные с помощью Красной Армии в конце 1918 — начале 1919 года — быстро рухнули под совокупным давлением своей ультралевой политики, народного недовольства и военных контрнаступлений. С конца 1919 года по 1921 год вмешательство Красной армии помогло восстановить советские режимы в Украине, Беларуси и Азербайджане, а также установить советские режимы в Армении и Грузии.
В большинстве академических интерпретаций большевики под руководством Ленина заменили теорию и практику западной социал-демократии на элитарные и насильственые конспиративные теорию и практику русской революционной традиции. О. Файджес утверждает, что «большевизм был очень русским явлением. Его вера в воинственные действия, его утверждение — вопреки положениям Гегеля и Маркса — что революция может «перепрыгнуть» через исторические ступени, прочно помещают его в русскую мессианскую традицию»11. В этой интерпретации, впервые сформулированной оппонентами Ленина ещё в 1904 году, раскол между большевиками и меньшевиками был по сути конфликтом между традиционным русским революционизмом и западным социализмом12. Соглашаясь с этой оценкой, историк А. Ашер позднее утверждал, что большевикам не хватало «западной ориентации», которой придерживались меньшевики13.
Марксистская историография рисует схожий образ «обособленности» большевиков, но заменила оценки на противоположные. Согласно этой интерпретации, только разрыв с политической моделью германской социал-демократии и марксизмом Каутского позволил Ленину создать партию, способную возглавить первую в мире успешную социалистическую революцию. Отправной точкой этого нарратива, как и в академической версии, служит предположение о принципиально нереволюционном характере «марксизма Второго интернационала».
Среди предполагаемых новшеств большевиков чаще всего называют их разрыв с фатализмом Каутского, их требование «партии нового типа», свободной от оппортунизма, и их новую концепцию государства и революции после 1917 года. Для Т. Клиффа Ленин был «совершенно неправ», рассматривая Каутского как главного представителя революционного социализма в предвоенные годы — это лишь отражало его «длительные иллюзии»14. По мнению Д. Глюкстейна, хотя германская социал-демократическая партия формально оставалась приверженной революции, под интеллектуальным руководством Каутского она на практике от неё отказалась15. Доказательством нереволюционного характера каутскианского марксизма служит, по их мнению, то, что крупнейшие социалистические партии Европы поддержали Первую мировую войну и выступили против антикапиталистического переворота после неё.
Как и в доминирующей академической литературе, в этих работах, написанных в основном активистами и для активистов, обычно игнорируется существование марксистских партий «пограничных регионов». В результате создаётся впечатление, что большевики были единственными, кто шёл иным путём по сравнению с западноевропейскими социалистами. Однако даже беглый взгляд на подпольные социалистические партии в Российской империи показывает слабость идеи «большевистской исключительности». Позиции и практики, долго считавшиеся специфическими чертами ленинской фракции, на деле были весьма распространены. Тот факт, что не существовало ни одной значимой позиции большевиков, которую не разделяли бы различные нерусские партии, показывает нам, что ни одна из этих позиций сама по себе не могла напрямую привести к Октябрю 1917 года — или, как утверждают антикоммунистические исследователи, к сталинизму. Не существовало ни «серебряной пули» социализма, ни «первородного греха».
Несколько примеров, которые подробно разбираются далее, здесь достаточно лишь обозначить. Известная критика Розы Люксембург ленинской концепции централизма в 1904 году почти всегда цитируется без упоминания того, что её собственная партия в Царстве Польском была гораздо более централизованной и антидемократичной. Игнорируя радикальный антимилитаризм других ведущих марксистских партий окраин, часто ошибочно утверждают, что большевики были единственной крупной социалистической партией, выступившей против Первой мировой войны, хотя ей также противостояли ППС-Левица и СДКПиЛ в Польше, а также ЛСДСП в Латвии. Наконец, мало кто признает тот факт, что большевики не были единственной партией на территории бывшей Российской империи, которая в 1917–1918 годах привела рабочих к власти.
В следующих главах я покажу, что господствующие академические и активистские интерпретации неоправданно отождествляли марксизм Второго Интернационала с умеренным социализмом. И те, и другие упустили из виду влияние самодержавного царского контекста, которое толкало всех социалистов, действовавших нелегально, по пути, сильно отличавшемуся от пути их коллег в Западной Европе.
Для сегодняшних читателей категория «революционная социал-демократия» может показаться противоречием в терминах. Однако вплоть до 1917 года это был основной самоидентификатор, используемый «ортодоксальными» марксистами во Втором Интернационале, чтобы отличить свою ориентацию от приспособленческой политической тенденции, которую сейчас обычно называют социал-демократией. Прояснение содержания революционной социал-демократии, ведущим выразителем которой был Каутский, таким образом, необходимо для понимания той политической ориентации, которая позволила радикалам России возглавить успешные революции в 1917 году и после.
Безусловно, в политике марксизма между 1882 и 1917 годами произошли важные изменения. В частности, революция 1905 года стала важным поворотным пунктом. Но в целом подходы радикалов имперской России в гораздо большей степени отражали реализацию и развитие ортодоксального марксизма Второго Интернационала, нежели разрыв с ним. Корни 1917 года прочно лежат в революционной социал-демократии.
Хотя Каутского на протяжении последнего столетия считали сторонником фаталистического реформизма, изучение его реальных работ – а не их ходячих карикатур – подтверждает, почему «Папа марксизма» в ту эпоху рассматривался как главный защитник революционного социализма. Работы Каутского, написанные до 1910 года, фактически служили фундаментом для самых левых марксистских партий Российской империи. Более того, его влияние на социалистическую политику было гораздо выше в царской России, чем в любой другой стране, включая Германию. Это крайне важный момент, который следует подчеркнуть с самого начала, поскольку теории Каутского часто ошибочно обвиняли в отходе Германской социал-демократической партии от классовой борьбы. Такие интерпретации фундаментально неверно диагностируют как содержание ранней ориентации Каутского, так и причины упадка СДПГ.
В резком контрасте с нелегальными марксистскими партиями Российской империи, германская социал-демократия все больше попадала под контроль касты бюрократов. Как сетовал Каутский в 1909 году, немецкие партийные и профсоюзные лидеры «настолько поглощены административными нуждами огромного аппарата, что утратили всякий широкий взгляд, всякий интерес к чему-либо, кроме дел собственных канцелярий»16. Для беспринципного руководства СДПГ было неважно, что его решение поддержать Первую мировую войну в 1914 году и возглавить капиталистическое правительство в союзе с буржуазией после 1917 года вопиюще нарушало традиционные позиции, пропагандируемые Каутским и СДПГ в целом. По словам историка Х. Й. Штайнберга, история германской социал-демократии с 1890 по 1914 год — это «история освобождения от теории вообще»17.
Если политическая практика является конечным критерием социалистической теории, то стратегию революционной социал-демократии следует оценивать по практике партий, которые действительно пытались ее реализовать. Чтобы увидеть, как выглядела партия, руководимая ортодоксальными социал-демократами, на практике, нужно изучать Российскую империю, а не Германию. Это относится как к подпольным партиям в имперской России, так и к легальной Финляндской социал-демократии. Веским доказательством антикапиталистической направленности революционной социал-демократии является неопровержимый факт, что теории Каутского подготовили большевиков, финских марксистов и других социалистов в бывшей Российской империи, которые возглавили первые в мире победоносные атаки на буржуазные правительства.
Финляндия является особенно важным тестовым примером для анализа потенциала разрыва, заложенного в «ортодоксии» Второго Интернационала, поскольку легальная, ориентированная на парламентаризм Финляндская социал-демократия была партией при царизме, которая действовала в политическом контексте, наиболее похожем на западноевропейские демократии и, в частности, на Германию. Финское социалистическое движение очень напоминало свой германский аналог, но оно не отбросило революционную социал-демократическую политику. В начале 1918 года, вместо того, чтобы поддерживать капиталистическую власть, как это сделала СДПГ, финские социалисты повели рабочих на захват государственной власти. Изучение забытого финского социалистического движения может быть весьма полезным для того, чтобы позволить марксистам преодолеть склонность обобщать левую стратегию, исходя из конкретного опыта революционного движения в самодержавной России, чья исключительная динамика в значительной степени определялась отсутствием политических свобод или парламентских институтов.
Имперский взгляд показывает, что различия между большевиками и европейскими социал-демократическими партиями не были результатом теоретических разрывов с ортодоксией Второго Интернационала. Условия российского абсолютизма вынуждали марксистов всех национальностей применять иной подход, чем у их коллег в Западной Европе. В следующих главах мы увидим, что марксистские партии, действовавшие нелегально при царизме, придерживались многих стратегических перспектив и организационных практик, которые обычно изображались и критиками, и защитниками как свойственные исключительно большевизму. Вплоть до революции 1905 года каждое из этих течений (включая меньшевиков) участвовало в вооруженной революционной борьбе; каждое порывало с организационной моделью западных социалистических партий; и каждое отвергало блоки с либералами и утверждало, что только независимое рабочее движение может привести демократическую революцию к победе.
Для самодержавной России такие позиции были явно определены ортодоксальной социал-демократией, которая проводила резкое различие между стратегией для стран с политической свободой и без нее. Условия при царизме явно исключали любую попытку перенять специфическую организационную структуру или политическую направленность германской социал-демократической модели. Другими словами, ортодоксальный марксизм был не только гораздо более революционным, чем обычно предполагается в отношении капиталистических демократий, но и его позиция для самодержавного российского контекста была особенно бескомпромиссной.
Как в центре, так и на периферии России отсутствие политической свободы и парламентской демократии препятствовало умеренности рабочего класса или появлению консервативной рабочей бюрократии. Царский абсолютизм, иными словами, способствовал сохранению политического радикализма социалистических партий империи. Растущий разрыв между воинственными программами и приспособленческой практикой западных социал-демократических партий не мог быть повториться при российской автократии18.
Как отметила М. Дональд в своем новаторском критическом анализе научного консенсуса, «большевизм до 1914 года был не только не в разногласии с ортодоксальным левым крылом международной социал-демократии, но и ни в одной важной области Ленин не добавил ничего существенного, что можно было бы рассматривать как оригинальный вклад в развитие марксистской теории»19. Поворотная монография 2006 года историка Л. Ли «Ленин заново открытый» развила аргументацию в пользу политической преемственности между ранним большевизмом и ортодоксальным марксизмом Второго Интернационала20. Хотя аргументы Ли остаются в меньшинстве как в академических, так и в активистских кругах, во многом благодаря его иконоборческому исследованию началось серьезное переосмысление революционной социал-демократии.
Признавая радикальную природу так называемого «каутскианства» – а также соответствие между большевиками и другими радикалами империи, мы не должны игнорировать реальные изменения в марксистской политике с 1882 по 1917 год. Мы также не должны преуменьшать специфику и уникальные траектории каждой партии в России. Лежащая в основе цель этой монографии – достичь более точной оценки как преемственности, так и изменений в социалистической стратегии вплоть до Октябрьской революции. Последние были значительными, хотя я покажу, что эти стратегические изменения были совершенно иными и менее политически основополагающими, чем те, на которые ссылаются в большинстве социалистических и научных трудов.
Учитывая различные региональные контексты империи и внутренние трудности воплощения теории в практику, партии, приверженные одним и тем же всеобъемлющим политическим принципам, могли и часто действительно расходились на местах. Революционная социал-демократия была достаточно гибкой и достаточно открытой, чтобы реализовываться и развиваться разными способами. И Каутский, и его коллеги при царизме настаивали на том, что марксизм – это метод, а не догма; тактика и стратегия, следовательно, всегда должны были основываться на трезвой оценке конкретной ситуации. И несмотря на их уважение к Каутскому, социалистические лидеры имперской России не воздерживались от принятия отличного от него подхода, когда считали это оправданным в конкретных условиях, с которыми они сталкивались.
Постоянно возникали значительные противоречия внутри марксистских партий и между ними по поводу того, как лучше всего продвигать рабочую борьбу. Перевод стратегии в тактику всегда был проблемой. Ортодоксальное понимание движущих сил революции не давало простых ответов на вопросы, возникавших день за днем – или даже час за часом – в водовороте политической борьбы. Поскольку ход событий было так трудно предсказать, тонкая грань между оппортунизмом и необходимым компромиссом не всегда была ясна.
Революция 1905 года стала испытанием огнем. Впервые в мировой истории марксистские партии столкнулись с непростой возможностью участия в реальной рабочей революции. Цитируя еврейского поэта-социалиста Довида Эйнхорна: «Я не знаю, как другие ведут счет годам. Но я веду отсчет с 1905-го»21. После 1905 года Каутский и революционные социал-демократы по всей России переориентировали свои подходы по ряду вопросов. Действительно, выводы, сделанные разными партиями во время подъема и последующего подавления революционной волны 1905 года, подготовили почву для их последующих подходов в 1917 году. Как заметил Т. Шанин, «после поражения революции 1905–07 годов в России главным вопросом была способность или неспособность её выживших учиться, переучиваться и отказываться от выученного»22.
Деморализованные поражением, лидеры широкого спектра социалистических течений – включая меньшевиков, грузинских социал-демократов, еврейский Бунд и украинских социал-демократов – порвали с прежним радикальным консенсусом и впервые начали искать блок с буржуазией. Эти сдвиги вправо после 1905 года стали важным стратегическим поворотным пунктом. По мере того как умеренные социалисты отказывались от своей прежней поддержки гегемонии рабочего класса, они все больше укрепляли связи с либералами и националистами, подготавливая почву для межклассовых коалиционных правительств, возникших в 1917–1918 годах.
Другие марксистские организации империи в значительной степени сохранили свои позиции по основным вопросам революционной стратегии; на этой общей основе они организационно и политически сблизились в 1917 году. Финляндия, как обычно, была исключительным случаем: участие в революции 1905 года сместило тогда еще умеренную социал-демократическую партию влево. Среди массовых социалистических организаций мира Финляндская социал-демократия была уникальна тем, что после 1905 года стала более приверженной ортодоксии, в то время как большинство западных социал-демократических партий все больше приспосабливались к своим соответствующим режимам.
Некоторые из стратегических изменений радикалов – например, о том, как строить единство рабочего класса – были проигнорированы в литературе. Другие позиции ошибочно считались составляющими разрыв с ортодоксией Второго Интернационала. Это, как мы увидим, относится к марксистским подходам к неизбежности и стратегической центральности международной революции.
Многие важные вопросы были оценены неверно. Например, часто постулируется, что Октябрьская революция стала возможной благодаря новой ленинской концептуализации государства и революции 1917 года. В действительности, ключевым вопросом в том году было то, будут ли марксисты придерживаться давнего ортодоксального призыва к гегемонии рабочего класса или же будут участвовать в коалиционных правительствах с либеральными партиями. Действительно, вопрос о союзах с либералами имел тенденцию переопределять все остальные основные политические дебаты 1917 года. Способность социалистов бороться за аграрную реформу, выступать против войны или отстаивать насущные экономические требования рабочих чаще всего обусловливалась их готовностью порвать с политическими представителями буржуазных интересов. Реальными политическими новаторами здесь были не большевики и их нерусские союзники, боровшиеся за советскую власть, а скорее меньшевики и умеренные социалисты окраин, которые настаивали на возможности и необходимости построения прогрессивного блока с капиталистами в России и за рубежом.
Короче говоря, взаимосвязанные ограничения русоцентризма и большевистской исключительности исказили наше понимание развития социалистической политики в России и за рубежом. Чтобы эффективно изучать эволюцию рабочей борьбы – и заложить основу для извлечения уроков, актуальных для капиталистических демократий сегодня – необходимо объединить аналитическую рамку, охватывающую всю империю, с точной оценкой революционной социал-демократии.
3. Метод, Структура, Источники
Эта книга – о политике рабочих движений России, а не о высокой марксистской теории. Хотя социалисты в имперской России внесли свою лепту в описание мира, они были в первую очередь сосредоточены на его преобразовании; теоретические трактаты почти всегда были попытками обосновать и развить уже существующие подходы их конкретных организаций на местах. Я фокусируюсь на тех ключевых политических позициях, которые оказали ощутимое влияние на вмешательство партий в рабочую борьбу.
Следует иметь в виду, что наиболее влиятельными средствами распространения социалистической политики среди широких масс рабочих в Российской империи были не газеты или теоретические журналы, а устная агитация и листовки23. Тем не менее, исследования марксистской политики в России на протяжении большей части прошлого века имели тенденцию опираться на близорукое, тщательное чтение Собрания сочинений Ленина. Совершенно иной политический портрет возникает, когда мы расширяем нашу источниковую базу, включая других социалистических лидеров и активистов, местные и региональные партийные органы, публичные выступления и массовые листовки.
Для плодотворного изучения революционной политики текстуальный анализ необходим, но недостаточен, потому что слова и дела часто были различны, даже противоречивы. Марксистская историография, к сожалению, часто предполагала, что социалистическая практика всегда была прямым результатом теории. Но конкретные оценки непосредственных обстоятельств и ставки на вероятный ход событий часто значили не меньше, чем идеологические соображения. Кроме того, партии и их активисты подвергались значительным центробежным давлениям, которые препятствовали последовательному соблюдению их программ. «Одних твердых принципов», – отмечал один российский социалист в 1901 году, было недостаточно, чтобы «предотвратить беспринципные колебания»24.
Особенно это касалось умеренных социалистов. К 1890-м годам марксизм стал модным в царской России – словесная приверженность классовой борьбе, революции и социализму была удивительно распространена даже среди либералов и националистов. Учитывая глубину народной радикализации по всей России, социалисты правого толка в 1917 году обрамляли свое практическое принятие буржуазной власти в максимально воинственном дискурсе. Украинский социал-демократический лидер Владимир Винниченко, например, сожалел, что, несмотря на марксистские декларации его партии в 1917 году, «мы в своих действиях были только республиканцами и демократами, а не социалистами»25.
Политика и действия могли расходиться и по дополнительной причине: партии, действовавшие нелегально при царизме, на практике были сильно децентрализованы. Большинство организаций возглавлялись эмигрантами в Западной Европе; резолюция, принятая в Париже, или статья, написанная в Женеве, не обязательно реализовывались на местах в имперской России. Ссыльные революционеры, в свою очередь, часто не понимали динамики внутри империи. Местные кадры во всех партиях часто конфликтовали со своими собственными партийными руководствами в эмиграции или просто игнорировали их. Эта динамика была подчеркнута большевиком М.Н. Покровским в письме 1926 года коллеге-историку партии:
Ваша книга идет по проторенной дорожке истории съездов, конференций, пред- и послесъездовской полемики. Это путь, по которому можно было бы писать историю партии в наши дни, когда политическая инициатива централизована. Но даже в 1905 году, в силу объективных обстоятельств, организациям на местах приходилось быть несравненно более самостоятельными26.
Когда я почти десять лет назад начал исследовать марксистов окраин, я полагал, что традиционные ленинские интерпретации революционной России в целом верны – моей первоначальной целью было расширить эти описания, чтобы осмыслить события на имперской периферии. Исследование и написание этой книги существенно изменили мои взгляды, как историографические, так и стратегические, поскольку становилось все более очевидным, что рассматривать большевизм как обобщенную политическую модель бесполезно. Эффективная политика всегда зависит от контекста, а массовая политика – это сфера компромиссов и ставок, в которой даже лучшие формулы обычно оказываются недостаточными. В связи с этим я стремился создать аналитически критическое и методологически строгое исследование, которое подчеркивает внутренние дилеммы социалистической теории и практики, возникающие в различных формах при разных политических режимах.
Чтобы пролить свет на эту динамику, я широко использовал первоисточники, особенно листовки, газеты, журналы, брошюры и мемуары. Одна из причин, по которой сравнительное описание социалистических движений имперской России не было предпринято до сих пор, заключается в том, что большинство исследователей могли читать только на одном, возможно, двух из многих языков империи. В отличие от них, эта монография является продуктом моего анализа первичных и вторичных источников на восьми языках: русском, украинском, польском, латышском, финском, немецком, французском и английском. В 2014 и 2015 годах я проводил исследования в 25 архивах и академических библиотеках по всей Восточной Европе27. Эта работа была дополнена моими исследованиями в фондах библиотек Западной Европы и Соединенных Штатов28.
Это исследование намеренно охватывает широкий географический и временной диапазон, чтобы проанализировать эволюцию марксистской политики в Российской империи. Рассматривается более 25 лет истории, от основания польской партии «Пролетариат» в 1882 году до «долгого 1917 года» – т.е. Российской революции 1917 года, революций 1917–1918 годов в Финляндии и на Украине и революции 1918–1919 годов в Польше. Географический охват этого исследования также амбициозно широк. Я анализирую все 11 регионов и национальностей, которые имели свои собственные марксистские партии при царизме: Финляндию, Латвию, Эстонию, Польшу, Литву, евреев, Украину, центральную Россию, Азербайджан, Грузию и Армению. И, как и в любом серьезном обсуждении политики Второго Интернационала, в этой книге подробно рассматриваются Каутский и германская социал-демократия.
В одной монографии можно охватить лишь определенный объем. Нижеследующая работа ни в коей мере не претендует на то, чтобы быть всеобъемлющим описанием всех социалистических партий в империи, ни революций 1905 и 1917 годов и породивших их рабочих движений. Охват широкого географическо-лингвистического пространства позволяет мне обозначить основные политические закономерности по всей империи вплоть до 1917 года, но это имеет и некоторые очевидные недостатки. Большая широта неизбежно сократила глубину детализации конкретных событий, партий и личностей.
Ограниченность объема также сделала необходимым сосредоточиться на одних национальностях и политических вопросах больше, чем на других. Полякам, финнам, евреям, украинцам и латышам, например, уделяется гораздо больше внимания, чем армянам, эстонцам или литовцам, которые оказали менее значительное влияние на революционное движение. Читателям также следует иметь в виду, что помимо марксистских организаций, рассматриваемых на следующих страницах, во всех регионах империи существовали и другие социалистические организации, включая влиятельных неонародников – эсеров, а также более мелкие группы анархистов. Наконец, хотя я выделяю некоторые ключевые социально-экономические факторы, которые формировали позиции социал-демократов имперской России, систематический анализ взаимодействия между социальными структурами и политической ориентацией выходит за рамки данного проекта.
В порядке их появления по главам, в этой книге рассматриваются следующие темы: азбука революционной социал-демократии; отношения между интеллигенцией и рабочими; построение организации, электоральная работа и массовые действия в парламентских и самодержавных политических системах; пролетарская гегемония против блоков с либералами; единство рабочего класса; партийный вопрос; и, наконец, государство и революция в парламентских и авторитарных условиях. Будучи далеко не разрозненными вопросами, повествование каждой главы опирается на предыдущие.
Некоторые важные политические темы систематически не рассматриваются. К ним относятся национально-освободительное движение и аграрный вопрос, которые исследуются лишь постольку, поскольку они пересекаются с центральными темами книги. Причина такого подхода не в том, что эти вопросы были менее значимы, чем те, которые я решил обсудить, а скорее в том, что политическая сложность этих проблем и широкие региональные различия не позволили провести их анализ в рамках отдельной главы29. Тем не менее, читатели быстро увидят, что национальная и аграрная борьба часто появляется на протяжении всей книги, что свидетельствует о том, что мало какие аспекты революционной политики в имперской России не испытывали влияния многонационального и крестьянского по своему большинству характера империи.
Что касается терминологии, многие политические категории, используемые марксистами той эпохи, были предметом острых споров. Разные значения могли придаваться, например, таким терминам, как «демократическая революция», «ревизионизм» или «ортодоксальный марксизм». Вместо того чтобы прибегать к неизящному методу постоянного заключения этих терминов в кавычки на протяжении всего текста, я буду использовать кавычки лишь эпизодически, чтобы привлечь внимание читателя к особенно спорным концепциям.
Названия городов в империи значительно варьировались в зависимости от времени и национальности. Ради простоты я в основном придерживался преобладающего термина, использовавшегося при царизме (например, Тифлис, а не Тбилиси). В моем употреблении не заложено никакого политического суждения. И поскольку национальные границы внутри России до 1917 года часто были размыты и оспаривались, чтобы упростить эту географию для неспециалиста, я анахронически называю регионы Российской империи их современными обозначениями (например, Азербайджан, Беларусь и т.д.). Исключением здесь является мое использование термина «Россия» для обозначения всего государства, управляемого царем. Термин «русский», однако, будет более узко зарезервирован для этнических русских и полностью ассимилированных лиц из других национальностей.
Для единообразия я использовал наиболее распространенные транслитерации имен социалистических лидеров. И в надежде свести к минимуму возможную путаницу, создаваемую «алфавитным супом» из названий партий, я ссылаюсь на организации по их наиболее известному названию и аббревиатуре, несмотря на то, что они иногда менялись с течением времени. Например, я использую аббревиатуру СДКПиЛ для партии Розы Люксембург, хотя она называлась СДКП до того, как расширилась на Литву в 1899 году; аналогично, я называю правое крыло польского социалистического движения после 1905 года Польской социалистической партией – Революционная фракция (ППС-РФ), хотя в конечном итоге она стала называть себя просто ППС. Для облегчения чтения я часто предваряю партийные аббревиатуры указанием национальности происхождения – например, латышская ЛСДРП – даже несмотря на то, что национальные термины были включены в названия большинства партий. Если не указано иное, даты приведены по старому юлианскому календарю вплоть до октября 1917 года.
Figes 1997, p. 824.
Ezergailis 1974, p. 77.
Для обзора академической историографии, см. Riga 2000, pp. 6–46, Weeks 2012, and Suny and Martin 2010, pp. 3–7.
Porter 2011, p. 6.
«Lai nokauts!» (листовка Объединенного совета латышских социал-демократических рабочих партий Латвии), декабрь 1918 г., цит. по: «Cīņa», 24 декабря 1918 г., стр. 1.
Skocpol 1979. В одном из немногих сравнительных анализов революций на окраинах России, исследование Алапуро (1988), посвященное Финляндии, Эстонии и Латвии, аналогичным образом преуменьшает роль партийной субъектности.
О роли субъектности социалистических лидеров и последствиях их решений см. Vössing 2017.
О недавних социологических исследованиях «артикуляции» политическими партиями см. Desai 2002, Desai and Tuğal 2009, de Leon, Desai, and Tuğal (eds.) 2015, and Eidlin 2016.
Aminzade 1993.
McDaniel 1988, Goodwin 2006, Korpi 1983, Esping-Andersen 1985, and Vössing 2017.
Figes 1997, p. 812.
Woytinsky 1921, pp. 48–9.
Ascher 1988, p. 187.
Cliff 1985, pp. 15, 20.
Gluckstein 2014.
Цит. по: Day and Gaido 2009, p. 52.
Steinberg 1967, p. 124.
Post 2013, p. 6.
Donald 1993, p. ix.
Lih 2006.
Цит. по: Frankel 1981, p. 134.
Shanin 1986, p. 184.
Steenson 1991, p. 10.
Krichevskii 1901a [2015], p. 249.
Винниченко 1920, Vol. 2, p. 92.
Цит. по: White 1985, p. 342.
Финляндия: Työväen Arkisto, Työväenliikkeen kirjasto, Kansan Arkisto, Kansalliskirjasto, Eduskunnan kirjasto, Helsingin yliopiston kirjasto, Tampereen yliopiston kirjasto, and Turun yliopiston kirjasto; Польша: Czytelnia Wydziału Zbiorów Historii Społecznej–Biblioteka Sejmowa, Archiwum Akt Nowych, Biblioteka Narodowa, Dokumenty życia społecznego-Biblioteka Narodowa, Archiwum Państwowe w Warszawie, Archiwum Państwowe w Łodzi, and Biblioteka Uniwersytetu Łódzkiego; Украина: Национальная библиотека Украины имени В.И. Вернадского and Корпус по ул. Владимирской Национальной библиотеки Украины имени В.И. Вернадского; Латвия: Latvijas Nacionālā bibliotēka, Viduslaiku un jauno laiku vēstures nodaļa-Latvijas Kara muzejs, Latvijas Valsts arhīvs, Latvijas Akadēmiskā bibliotēka, Latvijas Universitātes bibliotēka; и Россия: Российская национальная библиотека, Научная библиотека им. М. Горького СПбГУ.
Учитывая широкий географический и временной охват этого исследования, я также часто обращался к вторичным источникам для своей базы. В особенности это относится к таким национальным группам, как грузины, армяне, азербайджанцы и литовцы, чьи оригинальные первоисточники я не мог прочитать. На протяжении следующих глав я стараюсь выделить некоторые из наиболее важных вкладов из научной литературы о нерусских марксистах — массива работ, который заслуживает гораздо более широкой читательской аудитории.
Я также уже много писал о марксизме и национальном вопросе в имперской России (см. Blanc 2014a and Blanc 2016a).