Интервью с активистом организации Сибирская Конфедерации Труда (1996 – 2012)
Mar 05, 2026
Вопрос: Как вы стали участвовать в общественной жизни?
Я родилась в Омске, коренной житель Сибири. В 90-е поступила на исторический факультет и поняла, как многого не знала. Открываешь для себя, что существовали либертарные движения, множество личностей, не сводящихся к Ленину: и советы и низовые профсоюзы. Меня поразило, как люди самоорганизуются снизу, как это происходит и на чём держится. Мне, например, стала очень близка идея Пётра Кропоткина о взаимопомощи, а он обосновывал ее научно.
Тогда я познакомилась с Василием Старостиным [большинство имен будет приведено анонимно, в виде инициалов – ред.]. Он тоже этим интересовался, и наши интересы совпали. Впервые в «Учительской газете» мы увидели, что есть ребята левых и либертарных взглядов, анархисты, которые пытаются организовывать низовые ячейки в Москве.
В стране перестройка: людям задерживают зарплаты, не на что есть. Когда к нам приехали наши товарищи, то мы предложили такой подход: не ограничиваться научными кружками и теоретическим обоснованием левых взглядов, а думать о том, как они могут существовать на практике. Лучший способ – профсоюзы. Наша главная идея – синдикализм: рабочие самоорганизуются снизу без работодателей и начальников, выстраивают самоуправление на предприятии.
Первое собрание ячейки прошло в Омске: были ребята из Иркутска и Томска. Первые города, кто подключились к «Сибирской конфедерации труда» (Далее: СКТ): Омск, Томск, Северск и Анжеро-Судженск, Новосибирск и Иркутск.
Мы начали издавать «Дело труда» – издание Сибирской конфедерации. Редакторами были Василий Старостин и Игорь Подшивалов. Василий Старостин сам делал вёрстку. Я печатала тексты. Нам помогла организация «Конфедерация анархо-синдикалистов». У них было даже своё «Рабочее Радио». Тогда анархисты практиковали форму самоорганизации как рабочие клубы, они собирали информацию из регионов. Если что-то происходило, это нужно было озвучить.
Выпуски Дело труда №1 (4-5) и №2 (6).
Нам писали со всех городов, интервью с бастующими работниками ТЭЦ, история многодетной матери. Отдельная страничка посвящена профсоюзному обучению.
Во время конфликта на ТЭЦ нам помогал известный журналист Георгий Бородянский, помогали КАС-КОР – корреспонденты Конфедерации анархо-синдикалистов. Там была невыплата зарплаты и давление на профсоюзную ячейку.
Публичность тогда действовала. Например, когда к нам обратилась многодетная мать с пятью детьми, работник «Нефтепроводстроя» – мы раздавали листки и сделали интервью на «Рабочем радио». И представьте: генеральный директор крупного предприятия в Омске услышал этот эфир. В итоге, он пригласил Василия и сказал: «Ты что делаешь? Не надо это на всю страну. Получайте две квартиры, пусть только не возмущается».
Вопрос: На каких принципах вы организовались?
Мы предложили устав профсоюза и основные принципы. В уставе говорилось, что существуют профсоюзные ячейки, которые сами решают свои проблемы на местах, без руководства сверху. Но когда в регионах происходят забастовки, участники объединяются и помогают друг другу – так работает самоорганизация и солидарность.
Раз в полгода проходили съезды: ребята съезжались вместе, обсуждали опыт и координировали действия. Мы часто ездили в Томск, Омск, на Байкал. Каждая ячейка планировала отдельно. Что касается решений – у нас без консенсуса ничего не принималось. Если кто-то был против решения – вопрос могли перенести на семинар или вынести на съезд. Там уже шли обсуждения, убеждали друг друга.
Штатных позиций не было. По финансам мы не могли себе этого позволить – всё держалось на волонтёрстве. Каждый помогал по мере своих возможностей.
Например, у нас появился юрист, женщина из Института Катализа СО РАН, мы ей звонили:
– «Ритусик, всё, сегодня работа, приезжай, будем составлять иск».
– «Рабочий приедет?»
– «Да, приедет».
– «Что подписал?»
– «Подписал не то, что нужно…» – и дальше разбирались вместе.
Люди просто включались в работу СКТ без всякой оплаты. Она до сих пор готова помогать и даёт советы бесплатно, консультирует по юридическим вопросам. Сперва мы ей помогли получить жилье [создание первички в Институте катализа РО РАН описано подробно в «Деле труда» №6], а затем она стала профсоюзным юристом.
Вопрос: Насколько было сложным организовать работников в 90-ые, время массовой деиндустриализации и закрытия предприятий?
Во-первых, в 90-е годы в Сибири проблема была не столько в закрытии предприятий и сокращениях, а в задержках зарплаты и массовых нарушениях прав работников. Когда мы начали изучать практику профсоюзной борьбы на местах, у нас появились сильные юридические знания. Мы были вынуждены их освоить, потому что первые дела касались именно трудового законодательства.
Тогда без согласия профсоюза работника нельзя было уволить – и СКТ это активно использовала. Мы прямо говорили: «У нас есть вышестоящие органы СКТ, и вы не сможете уволить наших рабочих без нашего согласия». Если договориться не удавалось, начинался трудовой спор. После трудового спора у нас появлялось право идти на открытый конфликт – тогда мы научились организовывать забастовки.
Одно из первых дел СКТ касалось людей, которым раньше предприятия предоставляли жильё. Эта система ещё продолжала действовать по инерции: люди работали на тяжёлых и опасных производствах ради квартиры. Например, на таком предприятии, как «Нефтепроводстрой», накануне приватизации жилья в 1995-96 г. квартиры начали распродавать – в тот момент, когда люди ещё рассчитывали получить их бесплатно. До приватизации оставался буквально месяц. Работников увольняли, чтобы не обеспечивать их жильём, и просто выкидывали на улицу.
Людей действительно выталкивали, но мы добивались их возвращения: восстанавливали на работе, отстаивали их право на жильё. Иногда доходило и до самозахватов – люди ночевали в квартирах, которые им должны были передать. Нам приходилось одновременно добиваться их восстановления на работе и закрепления за ними этого жилья.
Вопрос: А когда дело доходило до забастовок?
В Омске проходили забастовки на промыво-пропарочной станции «Комбинатская» (далее: ППС «Комбинатская») и среди авиадиспетчеров.
Василий Старостин устроился на станцию ППС «Комбинатская», несмотря на то что был довольно известным тренером по боксу. Нужно было кормить семью, а зарплаты там считались неплохими из-за тяжёлых условий. Рабочим приходилось лазить по бочкам, работать на сдельной оплате, с постоянными переработками и задержками зарплаты. Условия считались максимально вредными.
Рабочие должны были вручную готовить бочки для загрузки нефтепродуктов: люди залезали внутрь, пропаривали их, очищали специальными инструментами и затем отмывали – делали вручную, вдыхая испарениями. И зарплата зависела от количества обработанных бочек, поэтому нужно было постоянно спешить, бегать без остановки. У людей не было ни профсоюза, ни защиты при страшнейших переработках.
Сначала он организовал небольшой профсоюз, но работодатель об этом не знал. Первые столкновения начались по сдельной оплате: рабочие требовали премии без всяких накруток по количеству бочек. Этому предшествовало страшное событие: погиб рабочий. Зимой, в сорокаградусный мороз работу не остановили. Из-за пара человек не увидел, что рабочий залез в бочку и не вышел – в результате его пропарили. Людей вынуждали перерабатывать и гнаться за нормой ради мизерной премии – и это стоило человеку жизни.
Приходилось идти до приостановки работы, хотя формально забастовки были запрещены. Они начали работать строго по правилам: надевать противогазы, пропаривать и обрабатывать бочки по регламенту. Это естественно снижало объёмы. Производительность упала, и работодатель понял, что нужно выходить на переговоры с профсоюзом. Рабочие сначала не верили: «Нас здесь за людей не считают, никто с нами разговаривать не будет». Но с ними начали разговаривать. Забастовка длилась около недели.
Профсоюз добился, чтобы это прекратилось: чтобы премии выплачивались без накрутки по количеству бочек и соблюдались требования безопасности. Зарплату перестали задерживать. Затем добились, чтобы заработал социальный фонд: выплаты по больницам соответствовали нормам. Это были первые дела, в которых реально улучшились условия труда.
В профсоюзной первичке авиадиспетчеров также не была полная забастовка. Мы познакомились с ними на семинаре. Они были раздражены, что им фактически не давали говорить о повышении зарплаты, в то время как в других регионах оплата уже росла. Председателем профсоюза диспетчеров избрали А.С. – человека в возрасте, но очень активного.
Обращения к руководству омских авиалиний не давали результата. Мы приносили петиции, а нам отвечали: «Какие проблемы? Зачем вам повышение? По области и так неплохо получаете».
При этом забастовки на транспорте запрещены. Как действовать? А.С. решает начать голодовку. Пришёл, телогрейку просто на пол бросил, лёг, и сказал: «Я один буду голодовать, чтобы забастовка диспетчеров состоялась, то есть я не буду никого ждать». Зачем он так поступил? Что двигало этим человеком?
Василий подъехал и сказал: «Я буду привозить тебе воду, мы будем всё это защищать юридически, постараемся, чтобы тебя не тронули. Но это твой выбор». Он ответил: «Это мой выбор».
К нему присоединились двое авиадиспетчеров. Затем к трём, кто организовал голодовку, присоединились десять, затем все уже лежали в красном уголке. Они назвали это «мёртвая зона», потому что у них ухудшилось здоровье, медики их не пропускали, у всех зашкаливало давление. На третий день воздушное сообщение полностью прекращено.
Тогда уже вышли представители авиалинии в Омске, начались переговоры, зарплата была удовлетворена, люди праздновали победу в офисе профсоюза в главпочте. Подписали коллективный договор, что если поднимается зарплата у новосибирских диспетчеров, то и в Омске должна расти.
Вопрос: А вы занимались только профсоюзной организацией?
Первоначально, да, но уже в Томске СКТ участвовал в в защите жителей ветхого жилья вместе с правозащитником В.Г. В Томске много деревянных домов, и их начали поджигать, потому что планировалась новая застройка. В.Г. начал организовывать жителей этих домов. На него даже было совершено покушение – он был ранен, прострелили ногу, он до сих пор хромает. Там были задействованы серьёзные интересы бизнеса и криминала. Он создал сильную правозащитную организацию вместе с жителями этих домов.
Про последние годы активности СКТ мы начали создавать разные комитеты. Например, был комитет защиты жителей общежитий, когда их начали выкидывать на улицу. Люди отдали свою жизнь предприятию, и казалось бы – почему не получить эту маленькую комнату себе?
Администрации городов стали принимать подзаконные акты, в результате которых эти комнаты изымались предприятиями, а рабочих выселяли. Например, у нас был О., работал на предприятии – кажется, на заводе Карла Маркса. Там было много общежитий. Их просто собирались выселять: «Собирайте вещи, это наше общежитие, мы его потом, возможно, продадим».
Рабочие не выезжали. Начались протесты, мы вышли на улицу. Они пришли к нам в СКТ за юридической защитой. Было много судебных дел, и многие из них мы выигрывали.
Практически у каждого предприятия были свои общежития. На заводе Карла Маркса, например, их было много. Потом разные предприятия начали разоряться, и общежития забирались администрацией. А в честь чего? Рабочие говорили: «Мы это жильё отработали». СКТ начали заниматься этим вопросом: выходили на акции протеста у мэрии, проводили кампании. Нас тогда никто не задерживал, и нам удавалось добиваться своего.
Когда мы начали отстаивать эти комнаты для рабочих, мы заходили в общежития и видели, что там происходит. Заходим в комнату – сидят какие-то молодые люди, человек десять в комнате площадью до 12 квадратных метров. Мы не могли понять, кто это вообще. Спрашиваем: «Вы кто? Иммигранты? Вы живете в одной этой комнате вместе?» Они отвечают: «Нет, мы детдомовцы».
Мы спрашиваем: «Почему вы живёте по 10–12 человек в такой комнате?» Мы юридически подкованы, понимаем, что жильё должно предоставляться по закону. Начали разбираться – оказалось, что в Омске нет подзаконного акта, он не принят, и детдомовцам жильё в принципе не дают, их фактически выбрасывают на улицу. Нам рассказывали про район на Круговой улице – помойка и бомжатник, люди живут как «дети подземелья». Это был ужас.
Мы привлекли телевидение – «12 канал», они нам очень помогли, сняли репортаж. Проблема была очевидной: жилья не дают, потому что нет подзаконного акта. Мы начали изучать правовую сторону вместе с Василием, подали первые иски. В суде выяснилось, что губернатор обязан принять подзаконный акт в соответствии с 159-м законом. Акт был принят – и пошли суды.
В результате у нас получилось: примерно за полгода мы выиграли около 500 квартир. Более того, в Омске включилось министерство образования, мы начали с ними взаимодействовать, через них находили людей – к нам просто потоком шли обращения. Это как раз начало 2000-х годов, примерно с 2003-го пошли первые суды.
Тогда мы создали так называемый «Союз отверженных». Это громкое название сильно подействовало на администрацию. У нас даже была растяжка с Чарли Чаплином – «Союз отверженных».
Мы раньше сталкивались с профсоюзными делами – это были взрослые рабочие, у которых хотя бы было жильё. А здесь – взрослые люди, полностью отверженные, живущие на помойках. Кто-то погибал от туберкулёза, кто-то, чтобы выжить, становился форточником, кто-то шёл на панель.
Почему это так страшно? Потому что у большинства из нас есть родители, есть куда вернуться в трудный момент. Можно прийти, сесть на диван, просто побыть дома. А у них – ничего. Девочка рассказывала: «Я вышла из детдома с пакетом гречки, тапочками и пайком. Паспорт – и всё. Ни прописки, ни жилья».
По закону после выпуска им обязаны предоставить жилое помещение – это прямо прописано. Но на деле человек оказывался на улице. Она говорила, что ей пришлось ночевать на вокзале. Чтобы устроиться на работу, нужна регистрация. Чтобы получить регистрацию, нужны деньги и место, где жить. Замкнутый круг.
Поэтому они и жили по 10–12 человек в комнате. Была какая-то общага при училище: их отправляли учиться, потом работать штукатурами-малярами, фактически в зависимость от работодателя. Они держались за это крошечное помещение, потому что без него – улица.
И вдруг мы понимаем, что можно выиграть жильё. И они говорят: «Это свобода. Мы сможем уйти с предприятия». Это действительно было освобождение.
Мы понимали, что не можем объять необъятное. Мы написали брошюру с помощью наших членов СКТ – её, наверное, и сейчас можно найти в интернете. Ребята рисовали нам красивые иллюстрации. Мы сделали «Тетрадь писем для выпускников детских домов». Текст был в форме письма: «Уважаемый детдомовец…». Я писала, Василий рисовал картинки, ещё Ю. – наш панк – помогал.
Мы написали простым языком, как им действовать. Эту брошюру распространили по всем общежитиям, где жили эти люди. Потом выяснилось, что они сами начали создавать комитеты и по этой книжке ходить в суды. В какой-то момент мы с Васей уже могли немного выдохнуть – поток людей был огромный.
Потом нам звонит парень, Р., который жил в общежитии, и говорит: «Я создал такой же комитет, теперь хожу с этой книжкой, помогаю всем выбивать квартиры и хочу поступать на юрфак».
В тот период СКТ начал выходить за пределы региона: мы подключили другие области, где тоже не давали жильё, и «Союз отверженных» стал действовать там. Позже мы узнали, что эта практика закрепилась: теперь детдомовцев обязаны ставить на учёт до 14 лет, их больше не выбрасывают на улицу.
Мы сломали эту систему несправедливости.
Многие знакомые удивлялись: «Почему вы не берёте за это деньги?» У людей было ощущение, что всё должно быть платным. Но для части людей что-то менялось внутри – это их перевоспитывало, заставляло иначе смотреть на мир.
И те же детдомовцы потом сами начинали помогать друг другу. В других регионах появлялись похожие организации. И никто не думал идти защищать кого-то в суде ради заработка. Это было про взаимопомощь, а не про деньги.
Вопрос: Были ли случаи, когда пытались создать профсоюз, но не получалось?
В 2000-е годы очень трудно было с учителями. В Новосибирске был профсоюз учителей, но в Омске было сложно, потому что учителя настроены очень консервативно, даже несмотря на всеобщую забастовку учителей 1998 года из-за невыплат зарплат. Тогда по этой же причине бастовали шахтеры в Анжеро-Судженске (рельсовая война) и СКТ помогало им.
К тому же стали действовать прекарные методы. Например, на хладокомбинате «СибХолод» пытались создать профсоюз и в итоге не смогли переломить ситуацию. Там нанимают рабочих из ближайших деревень: договор заключают быстро – на день или на месяц. Люди приходят как наёмные работники через аутсорсинг, отрабатывают день и их увольняют. «Если тебе не нравится – больше сюда не приходи».
В. и А. пытались создать профсоюз ещё в те годы, когда он там работал, но это не давало результата. Рабочие говорили: «Мы отработали день, нам больше не нужно, нам не интересны какие-то права». Организаторы объясняли: «Смотрите, вам очень мало платят. Если бы мы объединились и потребовали повысить часовую оплату труда, вам было бы выгодно». Рабочие отвечали: «Завтра нас здесь не будет, придут другие». До сих пор они работают без каких-либо трудовых договоров.
С каждым годом в 2000-е создавать независимые профсоюзы становилось всё сложнее, потому что оказывалось давление на рабочих и на нас.
Мне кажется, будущее ещё и за кооперативами. Вот, например, сварщики – тяжёлая работа, их эксплуатируют, получают они немного, точно не ездят на «Лексусах». А люди должны нормально жить, достойно зарабатывать. И вот если бы сварщики объединялись в кооператив – пусть это называется не профсоюз, чтобы не привлекать лишнего внимания, а именно кооператив.
И тогда работодатель приглашает сварщиков, а они отвечают: «Нет, мы не будем работать по таким ставкам, по часам». Это по сути тот же профсоюзный механизм. В скандинавских странах, например, есть такие практики: если говорят «мы найдём других», им отвечают – «не найдёте, потому что в других регионах такие же работники, и они тоже не пойдут работать за копейки и рисковать жизнью».
И тогда уже возникает другой разговор: хотите нас нанять как кооператив – платите достойную зарплату. Мне кажется, это очень важный путь.
Вопрос: Что изменилось по сравнению с 90-ыми?
Во-первых, ухудшилось трудовое законодательство о профсоюзах: из статей, где раньше требовалось согласие профсоюза, это требование фактически убрали, и в целом правовой процесс стал менее благоприятным. Люди понимали: «Нас просто уволят, если мы будем что-то делать. Нас мало, большинство не в профсоюзе, и мы не сможем добиться своих трудовых прав».
Во-вторых, усилилось давление на профсоюзных лидеров: начались преследования, давление со стороны работодателей и властей.
В нулевые годы такого давления, как позже, ещё не было. Если мы выходили на демонстрации, нас, скорее, предупреждали, что лучше этого не делать – больше опасались уличной активности.
Например, на шахте Распадская были погибшие рабочие; их гибель фактически замалчивали, расследование не доводили до конца. Мы выходили на акции протеста в знак солидарности, и нас предупреждали, проводили беседы, что, возможно, лучше воздержаться.
Выпуск Черной метки №1.
Гораздо легче сейчас профсоюз создаётся снизу, по инициативе самих рабочих, как это было на предприятии Инмарко.
Вопрос: А могли бы подробнее рассказать об Инмарко?
Василий уже рассказывал, как в один жаркий летний день мы увидели по телевидению и в интернете протестующих женщин: они приостановили работу и вышли на улицу.
На «Инмарко» работали, в основном, женщины на аутсорсинге: получали меньше 12 тысяч, без трудовых гарантий, больничных и социальных выплат.
И при этом не могли бороться за свои права: им говорили «Вы кто? Вы не члены предприятия».
Я поехала к ним, поговорить. В жару они сидели под зонтиками, измученные, с красными лицами и все понимали, что дальше тянуть нельзя. Мы с Василием думали, что будет локаут: незаконная приостановка работы – это формально прогулы. У многих есть представление, что можно просто выйти и бастовать, не соблюдая законных норм, но тем самым люди наносят себе вред – рискуют быть уволенными, хотя, конечно, стремятся добиться справедливости.
Я подошла к женщинам и сказала: «Девочки, ну вы сидите тут – а что толку?» Они спросили: Кто я такая? Я ответила, что у нас есть независимый профсоюз.
У людей сразу возникает подозрение: если кто-то приходит и что-то предлагает, значит, он хочет какие-то «плюшки». «А вы что с этого будете иметь?» Я говорю: «Мы ничего не будем иметь – только проблемы. Зато у вас проблем станет меньше, если вы создадите профсоюз». – «Да?» – «Да». – «Давайте. А что для этого нужно?» – «Листок бумаги и ручка».
Всё нашлось быстро. В это время менеджер кричит: «Заходите в красный уголок подписывать документы». Я сказала: «Ничего не подписывайте, пока мы не создадим профсоюз». Это можно сделать быстро. Они сомневаются: «У нас тут триста человек». Я говорю: «Составляем список, определяем временное руководство – потом всё можно переизбрать».
Звоню Василию, он в этот момент на работе – по телефону диктует протокол. Я замечаю девушку Л. – видно, что она одна из самых активных. Говорю: «Давайте пока так, изберем ее председателем, а потом переизберем в любое время». В итоге она действительно стала одним из активистов.
Мы быстро составили протокол и начали собирать подписи. В это время их снова зовут в «красный уголок» на собрание. Менеджер, который, как потом выяснилось, получает в двести раз больше этих женщин, разговаривает с ними в грубой форме. Я захожу туда, мне выдают бейджик. Он объявляет, что сейчас по группам будут подписывать подготовленный документ. Тогда я и ещё несколько женщин сказали: «Мы теперь ничего не можем подписывать без решения профсоюзного собрания. Сначала профсоюз принимает решение, потом мы выходим с вами на переговоры».
Администрация меня вывела из «красного уголка», заявив, что я там нахожусь незаконно. А женщины вышли следом и сказали: «Мы ничего не подписали».
Менеджер сначала заявил: «У нас есть свой профсоюз, а вы кто такие? Мы вас не признаём». Когда мы быстро собрали все документы, приехал представитель КТР и вместе с Василием ночами готовили заявления, проводили собрания – им пришлось считаться. Когда дело дошло до переговоров, уже были избранные представители профсоюза.
С этого дня началась их борьба за свои права. За несколько лет они очень выросли – и в знании трудовых прав, и как личности. Это ещё раз показывает, что нужно создавать пространство для общения, своё сообщество, не только формальный профсоюз.
Вопрос: Почему не удалось сохранить Сибирскую конфедерацию труда? Почему не сложилась преемственность?
Время просто стало другим. Люди продолжали общаться, ядро ещё держалось, пока был жив лидер – Василий Старостин. Мы, в конце концов, объединились с КТР – там больше защиты и возможностей.
Василий Старостин умел заряжать энергией и действовал стратегически. Он часто выходил на переговоры с работодателями. Для него было важно быть сильной фигурой – держать дистанцию от эмоций и чётко просчитывать, где можно добиться результата вместе с рабочими, показать, что мы действительно можем что-то изменить. В нём это было очень заметно. Он всегда доводил дело до конца.
Когда интерес начал снижаться, он попытался возродить формат рабочего клуба. Мы устраивали кинопоказы, привлекали молодёжь, проводили семинары – по социологии и культурологии. Приезжали интересные люди из Москвы, мы приглашали всех желающих. И многие рабочие действительно приходили, слушали, участвовали. К нам также приезжали люди с академическим интересом к теме – историки и исследователи.
Я вообще историческая оптимистка. Я верю, что время настоящих, боевых профсоюзов ещё придёт – и они обязательно появятся. Это была и мечта Василия.
И, наверное, важно завершить его словами: профсоюзы – это школа борьбы и школа самоорганизации людей снизу. Это школа того, как люди могут улучшать свою жизнь – не только в трудовых вопросах, но и в жилищных, городских, общественных. Это способ влиять на развитие общества.
Всё начинается с маленьких ячеек на предприятиях – с борьбы за свои права перед работодателем. Мы понимаем, что сегодня почти не осталось государственных предприятий, и на многих, особенно небольших, трудовые права нарушаются очень сильно. Работнику часто говорят: «Не нравится – уходи».
Но именно в этой борьбе человек получает опыт – и затем переносит его дальше: на экологические вопросы, на свой район, на застройку, на жильё и школы. Если людям не мешать, через такую самоорганизацию они способны создавать нормальное общество. Сегодня ты отстаиваешь права на работе, а завтра видишь, что в твоём районе не строится детский сад – и понимаешь, что это тоже вопрос, за который можно и нужно бороться вместе.