• 6 июля 2025 в 19:52
Вопрос: Я очень рад возможности поговорить с вами. Вы написали книгу «Рабочие и изменения в Китае: Сопротивление, репрессии и отклик». Как вы заинтересовались этой темой?
Ответ: Прежде чем вернуться к академической работе, я несколько лет работал в некоммерческой организации China Labor Watch и в Международном форуме прав трудящихся (ныне Global Labor Justice). Я курировал некоторые из их программ в Китае, помогал центрам рабочих, проходил практику в китайских юридических школах, специализирующихся на трудовом праве.
Книга выросла из интереса к тому, чего удалось добиться всей этой деятельностью.
Вопрос: Могли бы вы рассказать подробнее о своей работе в China Labor Watch? В таких странах, как моя, НКО часто воспринимаются как иностранные агенты и вызывают подозрения у государства…
Ответ: Я работал с China Labor Watch и International Labor Rights Forum в конце 2000-х и начале 2010-х годов. В то время китайское правительство относилось с подозрением к иностранным и местным организациям гражданского общества, занимающимся вопросами труда. Однако это ещё не был такой жёсткий курс, как сегодня. Это был период относительной открытости – времени, когда страна переживала поразительный подъём рабочего активизма.
Вы, возможно, помните некоторые из крупных забастовок тех лет, например, забастовку на заводе Honda в 2010 году, которая привлекла внимание всего мира. Тогда рабочие требовали не просто выплаты задолженности по зарплате или компенсации за травмы. Они добивались повышения оплаты труда – того, что я называю наступательными трудовыми требованиями.
Именно поэтому китайские власти тогда увидели ценность в обменах с зарубежными экспертами в сфере труда — чтобы понять, как справляться с растущими конфликтами и выстраивать правовую инфраструктуру для разрешения трудовых споров.
Вопрос: Хорошо, а десять лет назад Беверли Силвер сделала прогноз, что Китай станет мировым центром рабочих протестов. Как вы считаете, этот прогноз оправдался спустя десятилетие?
Ответ: Я думаю, что когда она это писала, Китай был одним из основных центров глобального трудового протеста. Забастовки, протесты и бунты происходили на чрезвычайно высоком уровне – даже с учётом огромного населения страны.
Оглядываясь назад, можно сказать, что пик пришёлся на начало и середину 2010-х годов, за которым последовал постепенный спад. Я говорю «можно сказать», потому что данные об этом крайне фрагментарны. Те из нас, кто изучает забастовки в Китае, полагаются на сообщения в соцсетях и ограниченные материалы в государственных СМИ, освещающих трудовые конфликты. При Си Цзиньпине как социальные сети, так и официальные СМИ значительно сократили освещение таких событий.
Другим фактором стала пандемия COVID-19. В Китае были введены локдауны, масштабы и строгость которых мы в Канаде не испытали. Людям запрещалось покидать свои дома, регулярно проводились обязательные тесты. Это существенно ограничило всякую активность.
Однако после того как Китай снял COVID-ограничения, кажется, что забастовки вновь начали набирать обороты. Сразу после смены политики стали происходить забастовки среди тех, кого пандемия затронула напрямую — например, курьеров, которые стали жизненно важной опорой для людей во время локдауна в Шанхае, или работников, производивших средства индивидуальной защиты.
Я не думаю, что уровень активности сравним с началом 2010-х, но сказать что-то более точное сложно из-за нехватки данных.
Вопрос: Могли бы вы рассказать о некоторых наиболее значимых забастовках китайских рабочих за последние десятилетия?
Ответ: Забастовка на заводе Honda заслуживает особого внимания. Она была по-настоящему драматичной: в ней участвовали молодые рабочие, выдвигавшие смелые требования значительного повышения зарплат. Поскольку на заводе действовала система «точно в срок», остановка производства автозапчастей вызвала цепную реакцию по всей производственной цепочке и привела к «подражательным» забастовкам на других автозаводах.
Изначально официальный профсоюз не проявил себя с лучшей стороны, но когда подключился городской профсоюз, он в целом поддержал переговорный процесс и не стал спешно восстанавливать порядок – как это обычно делают профсоюзы в Китае. Главой городского профсоюза был чиновник с реформаторскими взглядами. Так что здесь совпало сразу несколько факторов.
Забастовка произошла на фоне других трудовых конфликтов и обсуждений по поводу подготовки нового законодательства о забастовках, которое так и не было принято. Это было вскоре после того, как в 2008 году в Китае приняли пакет новых законов о труде – таких как Закон о трудовом договоре, Закон о содействии занятости и Закон о медиации и арбитраже трудовых споров. В общем, события разворачивались в довольно исключительных условиях.
Забастовка на Honda получила широкую огласку, но после неё произошли и другие важные трудовые выступления. Всего через несколько лет в Дунгуане произошла крупная забастовка на обувной фабрике – её считают одной из самых массовых в новейшей истории Китая.
Также были заметные забастовки дальнобойщиков, и операторов портовых кранов. Примечательно, что эти выступления координировались на национальном уровне. Обычно забастовки в Китае ограничиваются одной производственной площадкой, иногда они охватывают несколько. Но почти никогда не носят координированный межрегиональный характер.
Наконец, ещё один пример, который стоит упомянуть – это не совсем забастовка, а протестное движение – протесты на заводе электроники Jasic в 2018 году. Активистов выгнали с завода в Шэньчжэне. Тогда в город прибыли студенты из разных университетов – в основном из левых студенческих кружков – и выступили в поддержку рабочих.
Jasic 2018 — протестное движение
Поскольку движение вышло за рамки привычных социальных границ, власти жёстко подавили его: студентов задерживали, студенческие организации закрывали, людей затаскивали в микроавтобусы прямо на кампусах. В это же время началась масштабная кампания против трудовых НКО, в рамках которой были арестованы несколько известных лидеров таких организаций.
Вопрос: Можете вкратце рассказать о вашем наборе данных по китайским забастовкам, поскольку трудно найти надежные данные о забастовках в местных китайских источниках?
Ответ: Я начал собирать свой набор данных в 2010 году, охватывая период с 2003 по 2012 год— всё время правления Ху Цзиньтао и Вэнь Цзябао. Я собирал отчеты через поисковые запросы, веб-сайты трудовых организаций и диссидентские сайты, а также форму для отчетности на своем сайте. Затем я сверял свои данные с картой забастовок, составленной China Labour Bulletin с 2010 года, и добавлял пропущенные случаи.
Такой набор данных был необходим, потому что освещение трудового активизма в официальных местных СМИ минимально – обычно оно ограничивается строительными конфликтами или забастовками таксистов, которые считаются менее опасными. Репортажи в государственных СМИ, как правило, имеют шаблонную структуру: они подтверждают уже известные факты и описывают, как власти решили проблему. Крупные инциденты могут попасть в местные или даже национальные СМИ, но такие материалы сосредоточены на «решении проблемы», а не на критике власти. Американский политолог Мария Репникова сравнивала российские и китайские СМИ и отмечала, что критически настроенные журналисты в России видят себя частью оппозиции, тогда как в Китае – конструктивными «инсайдерами», сосредоточенными на поиске решений, а не на разоблачении неудач. В китайских СМИ трудовые конфликты подаются как сложные, но решаемые задачи, с которыми справляется государство.
Забастовки и протесты, источник Эльфстрём, 2003-2012
Лучшими источниками информации о забастовках за десятилетие после окончания моего набора данных были China Labour Bulletin и их карта забастовок. Недавно я увидел печальное сообщение, что организация прекращает работу. Это серьёзная потеря – как с точки зрения сбора данных о трудовом активизме в Китае, так и с точки зрения её важной роли как одного из немногих голосов, говоривших о правах китайских работников.
Вопрос: В своей книге вы сравниваете трудовые волнения в двух регионах – дельте Янцзы и дельте Жемчужной реки. Почему вы выбрали именно эти регионы?
Ответ: Я выбрал их потому, что они во многом похожи. Оба региона – богатые, ориентированные на экспорт. В обоих работает множество мигрантов на фабриках и стройках. Однако по уровню трудовой борьбы они значительно различались, особенно в исследуемый мною период. С тех пор различия между ними несколько сгладились.
Моя основная идея заключалась в том, что различие было как количественным – в дельте Жемчужной реки происходило больше забастовок и протестов, – так и качественным: рабочие в этом регионе выдвигали более смелые требования и формировали более продвинутые формы организации.
Это различие, в свою очередь, повлияло на поведение местных властей.
Вопрос: Можете подробнее объяснить эти различия?
Существуют структурные различия между двумя регионами, которые отчасти объясняют разницу в уровне трудового активизма. Гуандун (в дельте Жемчужной реки) раньше включился в глобальный рынок. В результате у активизма было больше времени для развития. Кроме того, регион в целом специализировался на более лёгкой промышленности с меньшей добавленной стоимостью, тогда как дельта реки Янцзы имела более высокотехнологичную индустриальную базу.
Гуандун — провинция Китая вблизи Гонконга
Другим фактором было то, что рабочие в Гуандуне чаще приезжали из более отдалённых районов, тогда как в дельте Янцзы – из близлежащих регионов или других частей провинций Цзянсу и Аньхой. Это способствовало более радикальному настрою рабочих в дельте Жемчужной реки по сравнению с дельтой Янцзы.
Но моя основная мысль – с которой некоторые не согласны – заключается в том, что решающее значение имели не эти структурные различия, а действия самих рабочих. Местным властям не обязательно было управлять рабочими по-разному просто потому, что они жили ближе или дальше, или потому что фабрики были более или менее технологичны. Они вели себя по-разному из-за уровня рабочего сопротивления.
Вопрос: Рабочие в электронике, кажется, находятся в центре стратегических технологических отраслей и экспорта. Однако многие из них работают по субподряду. Можете рассказать о них подробнее и действительно ли они играют стратегическую роль?
Ответ: Некоторые рабочие в электронике действительно занимают стратегическое положение. Но многие из них выполняют очень простую, рутинную сборку – например, собирают айфоны или компьютеры для зарубежных транснациональных корпораций. Насколько их положение даёт им особое влияние – сказать сложно.
В определённом смысле влияние у них есть, поскольку многие транснациональные компании выстроили свои цепочки поставок вокруг Китая и ограниченного числа ключевых поставщиков. Например, большая часть производства iPhone сосредоточена на Foxconn – крупной тайваньской компании, у которой в Китае гигантские производственные площадки с численностью рабочих до 200 тысяч человек. Apple непросто сменить поставщика.
В то же время этих рабочих довольно легко заменить – особенно по сравнению с работниками более высокотехнологичных производств. Даже у некоторых швейных рабочих навыки более специализированные и труднозаменимые.
Субподряд – это не только повсеместная практика, но и системная проблема в китайской экономике. Даже государственные предприятия (ГП), масштабно сокращённые в 1990-х и начале 2000-х, сегодня предоставляют стабильную занятость и соцпакет лишь ограниченному числу работников.
Вместо этого они всё чаще полагаются на субподряд. На предприятиях есть старшее поколение постоянных сотрудников с доступом к традиционным льготам ГП. Рядом с ними работают новые, более уязвимые работники, нанятые через компании по трудовому найму.
То же самое видно и в строительстве. Это особенно обостряет конфликты, поскольку крупные строительные компании – как частные, так и государственные – ведут масштабные проекты. Они отдают разные участки субподрядчикам, те – другим субподрядчикам, которые едут в деревни и набирают рабочих, часто из родных мест.
Если кто-то по цепочке субподрядов обанкротится или не выплатит деньги, те, кто внизу, часто остаются без зарплаты. Это особенно болезненно в строительстве, где работникам традиционно платят лишь небольшими суммами в течение года.
Основную часть зарплаты они получают в конце года – как раз перед возвращением домой на праздник Весны, один из важнейших в китайском календаре. Часто именно в это время деньги «пропадают», и рабочие оказываются в крайне тяжёлом положении. За последние годы ситуация, возможно, немного улучшилась, но проблема всё ещё остаётся.
Вопрос: Ваша книга посвящена тому, как обычные люди могут влиять на государство. Можете рассказать об этом подробнее?
Ответ: Существует распространённое мнение, что авторитарные государства менее чувствительны к своим гражданам, чем демократии. В этом есть доля правды, и, вероятно, это особенно актуально для некоторых авторитарных режимов.
Однако в определённых условиях, именно потому, что в таких государствах отсутствуют «клапаны сброса давления» вроде выборов, и поскольку каждый протест воспринимается как серьёзная угроза, формы сопротивления – будь то протесты, забастовки или бунты – могут давать больший эффект, чем в более открытых обществах.
Например, в Канаде или США часто проходят протесты против химических заводов, загрязняющих окружающую среду. В Китае тоже случаются такие протесты, и некоторые из них приводили к отмене многомиллионных проектов буквально в кратчайшие сроки. Сам тот факт, что большое число жителей вышло на улицу, уже воспринимался как нечто значительное – настолько, что местные власти были вынуждены немедленно реагировать и закрывать проект.
В более широком смысле, моя книга исследует, как трудовые волнения – особенно рабочий активизм – могут трансформировать китайское государство и его механизмы. Вывод получился двойственным. В некоторых аспектах я привожу доказательства того, что активизм заставляет государство становиться более отзывчивым к рабочим.
В регионах с более высоким уровнем волнений – большим числом забастовок, протестов и беспорядков – суды чаще выносят решения в пользу работников или выдают компромиссные решения по трудовым спорам. Есть также признаки осторожных реформ в рамках официальной профсоюзной федерации. Всё это – положительные сдвиги с точки зрения самих рабочих.
Но вывод остаётся противоречивым, потому что в этих же регионах государство значительно усилило и репрессивную составляющую. Оно увеличивает расходы на органы безопасности.
Я привожу статистику по увеличению финансирования так называемой Народной вооружённой полиции – это парамилитарная структура, получившая особый статус после подавления протестов на площади Тяньаньмэнь в 1989 году и фактически занявшая место армии в вопросах поддержания внутреннего порядка. В тех регионах, где больше волнений, Народная вооружённая полиция получает усиленное финансирование.
Можно также посмотреть на качественные изменения в реакциях властей на отдельные инциденты. В дельте Жемчужной реки забастовки и протесты стали обыденным явлением, и правительство уже не считает нужным вмешиваться в каждый случай – по крайней мере, не так, как раньше. Однако когда речь идёт о резонансных событиях с организаторами, государство действует жёстко: в последние годы начались репрессии против гражданского и трудового общества в этом регионе.
Мой более широкий вывод таков: рабочие действительно трансформируют систему управления в Китае, но делают это одновременно в двух противоположных направлениях.
Вопрос: Какие уроки можно извлечь из китайского трудового опыта, учитывая, насколько трудно строить низовые организации, когда забастовки подавляются, а активистов сажают?
Ответ: Да, это действительно трудно – особенно когда ты пытаешься что-то построить, а оно рушится. Когда я писал книгу, трудовые НКО в Китае уже испытывали давление. С тех пор большая часть этого яркого и живого сообщества, особенно на юго-востоке страны, была уничтожена. Лидеров этих организаций либо задержали, либо вынудили отказаться от активизма. Многие полностью покинули сферу, а некоторые перешли на менее политически чувствительные направления – например, помощь детям мигрантов.
Рабочая самоорганизация была фактически уничтожена – и это серьёзная потеря. Эти группы начали отходить от правозащитного подхода и двигались к стратегии создания социального движения.
Это не первый случай, когда трудовое и гражданское общество в Китае сталкивается с репрессиями: похожие кампании уже происходили в конце 1990-х и начале 2000-х годов. Но нынешняя волна – особенно разрушительна для независимого трудового движения.
Вопрос: Могли бы вы рассказать о текущем состоянии трудовых организаций, НКО и левых групп в Китае?
Ответ: Многие трудовые НКО в Китае были связаны с международными сетями, ориентированными на трудовые отношения и правовое государство, и стремились создать системы коллективных переговоров, похожие на те, что существуют в Европе или Северной Америке. Некоторые из них придерживались ярко выраженных левых взглядов, другие сосредотачивались скорее на защите прав с более либеральной точки зрения.
Особенно в 2018 году к трудовому активизму стали подключаться молодые люди. Они участвовали в марксистских кружках. Однако это движение было жёстко подавлено.
В 1990-х в Китае возникло движение «Новые левые» – они отличались от либералов и критически относились к рыночным реформам. Некоторые поддерживали популистскую программу одного из лидеров партии в городе Чунцин, включающую политику в области жилья для мигрантов и новую земельную реформу.
При Си Цзиньпине часть левых приняла его государственно-ориентированный подход, в том числе акцент на госсектор и риторику о «всеобщем благосостоянии». Однако другие левые сохраняют скептицизм.
На мой взгляд, программа Си по «всеобщему благосостоянию» во многом символична и не сопровождается значимыми реформами в социальной сфере или трудовом законодательстве. Си расправился с активистами на рабочих местах, а его политика скорее направлена на стимулирование пожертвований со стороны корпораций, чем на реальные структурные изменения.
Вопрос: Как новое поколение рабочих создаёт и формирует собственную культуру и движения солидарности по сравнению с предыдущими поколениями?
Ответ: В 1990-х и начале 2000-х годов в Китае можно было выделить две чётко различающиеся рабочие культуры. Первая – это культура рабочих государственных предприятий (ГП), сосредоточенных в северо-восточных и внутренних районах, где тяжёлая промышленность составляла основу государственного сектора. Вторая – культура мигрантов из деревень, которые временно переехали на работу в легкую промышленность вдоль юго-восточного побережья.
Эти две культуры сильно отличались.
Рабочие государственных предприятий часто использовали открыто классовую риторику, унаследованную со времён Мао. Мигранты из деревень, напротив, склонны были формулировать свои требования в терминах права и законности. Эта разница подробно описана в влиятельной книге Чин Кван Ли «Против закона: трудовые протесты в ржавом и солнечном поясах Китая». Со временем, однако, эти границы начали размываться.
Обе группы стали организовывать масштабные забастовки с похожими требованиями. Трудовые НКО прилагали усилия к тому, чтобы сформировать у мигрантов культуру самоуважения и активного участия. В частности, они поощряли восприятие себя как «новых рабочих» или «новых горожан», а не просто как временных сельских мигрантов.
Существуют и поколенческие различия внутри самих мигрантских рабочих. Например, уже несколько поколений сельских жителей переезжают на побережье для работы на фабриках.
Многие наблюдения говорят о том, что старшее поколение сосредоточивалось на переводе денег в родные деревни, в то время как молодые рабочие чаще остаются в городах, где работают, и чувствуют меньшую связь с сельской жизнью. Они создают органические субкультуры в промышленных зонах, выражая себя через, например, смелые причёски, одежду, уличную моду. Они по-новому общаются, собираются и социализируются прямо в этих индустриальных пространствах.
Одна из форм рабочей культуры – особенно среди мигрантов — это поэзия. Существуют мощные сборники стихов, написанных рабочими-мигрантами. Более десяти лет назад некоторые из них получили широкую известность. Их стихи часто описывают тяжёлую реальность жизни в экспортных городах-бумтаунах и изнуряющее воздействие работы на тело.
Также важным элементом современной рабочей культуры является геймерская и онлайн-культура среди белых воротничков. Мы наблюдали волну сопротивления чрезмерной нагрузке в китайских IT-компаниях: люди объединялись на таких платформах, как GitHub и других форумах, чтобы протестовать или высказывать своё недовольство.
Довольно знаменитым был протест разработчиков в Китае против переработок.
Вопрос: Могли бы вы рассказать подробнее о том, как вы планируете сравнивать протесты в Аппалачах в США и на севере Китая в вашей будущей книге?
Ответ: Я пока на начальной стадии этого исследования. Аппалачи – это основной угольный регион США, а север Китая – его аналог, ключевой регион добычи угля. В обоих регионах – яркая и драматичная история народных протестов.
В Аппалачах в начале XX века происходили масштабные столкновения между профсоюзными организаторами, наёмниками компаний и местными властями. Самое крупное из них произошло в 1921 году на горе Блэр, когда около 8000 вооружённых шахтёров прошли через лес, чтобы освободить один из южных округов, где преследовали профсоюзы.
На них напали помощники шерифа с пулемётами, а также сбрасывали бомбы с самолётов, предоставленных владельцами шахт и властями. Это была, по сути, маленькая гражданская война. Масштаб и насилие были беспрецедентны. В более поздние десятилетия активизм был сосредоточен, например, на протестах против горной добычи со срезанием вершин гор (mountaintop removal).
На севере Китая крупные протесты также происходили в начале XX века. Например, шахты в провинции Шаньси эксплуатировались иностранцами – в основном британцами. Возникло масштабное движение за возвращение этих шахт под китайский контроль. В последние годы на севере Китая активизм был не столь связан с шахтами – он скорее касался фермеров, сельхозналогов и подобных вопросов.
Обе территории испытывали сложности с диверсификацией своей экономики. Меня интересует сравнение тактик, применяемых активистами в этих условиях, и оценка того, что оказалось эффективно, а что нет. Конфликты вокруг природных ресурсов – особая категория, потому что ресурсные компании обладают колоссальной властью на местах.
Иногда такие конфликты могут иметь серьёзные политические последствия – как это происходило, например, в России и Украине, или в Великобритании и других странах. Цель моего исследования — выявить общие закономерности. Часто Китай представляют как уникальный случай, но бывает полезно рассматривать его в более широком глобальном контексте.
Вопрос: Могли бы вы порекомендовать литературу для активистов, интересующихся китайским рабочим движением?
Ответ: Недавно вышла книга, которая даёт хорошее общее представление о текущей ситуации в Китае, рассчитана на широкую аудиторию и написана простым языком. Она называется «Китай в глобальном капитализме: Построение международной солидарности против имперского соперничества» (China in Global Capitalism: Building International Solidarity Against Imperial Rivalry) — авторы: Эли Фридман, Кевин Лин, Роза Лю и Эшли Смит.
Также стоит упомянуть книгу «Коммунистический путь к капитализму: как социальные волнения и контроль определяли (р)еволюцию Китая с 1949 года» (The Communist Road to Capitalism: How Social Unrest and Containment Have Pushed China’s (R)evolution since 1949) Ральфа Рукуса. Она объясняет, каким путём шёл Китай последние десятилетия.
Обе книги доступны для широкой аудитории и нацелены на то, чтобы вовлечь больше людей в обсуждение того, где сейчас находится Китай и как левым стоит это интерпретировать.
Книга Чин Кван Ли «Против закона» (Against the Law) – это важное исследование, сравнивающее протесты среди рабочих государственных предприятий и мигрантов. Стоит также прочитать книгу Уильяма Хёрста «Китайский рабочий после социализма» (The Chinese Worker After Socialism) – о протестах среди рабочих госсектора.
У Эли Фридмана есть и другие полезные книги, например, Insurgency Trap: Labor Politics in Postsocialist China, в которой он применяет поланьевскую (по Карлу Поланьи) перспективу к анализу того, как китайское государство реагирует – или не реагирует – на трудовой активизм.
И, конечно, книгу Манфдеда Эльфстрема «Рабочие и изменения в Китае»
Большинство этих исследователей работает в Гонконге, Великобритании, США или Австралии, но есть и важные учёные внутри самого Китая, особенно в области трудовых отношений. К сожалению, их работы не всегда переводятся на другие языки.