Пролетариат сегодня

Вся история есть история борьбы классов, и вся политика — поле столкновения классовых интересов. Все, кто хоть сколько-то обоснованно может называть себя коммунистами, согласятся, что их миссия — служить освобождению пролетариата, опираясь на его классовые интересы.

Но как нам корректно определить пролетариат в сегодняшних условиях, особенно учитывая существующую в левой среде разноголосицу отличающихся, иногда противоположных, мнений по этому вопросу? Да, мы ставим своей задачей изменить мир, но все-таки, чтобы сделать это, придется для начала попробовать его объяснить.

Оговоримся, что в рамках одной статьи мы можем дать рассмотреть проблему современного пролетариата лишь в целом, «в первом приближении»; скорее поставить основные вопросы для дальнейшей разработки, чем дать исчерпывающие детальные ответы на все частные подвопросы. Тем не менее, мы убеждены, что, ответив на основные вопросы, мы сможем сделать общезначимые выводы.

Признаки пролетариата

Начнем с того, как определить классовую принадлежность. В обыденном сознании слово «пролетарий» часто прочно ассоциируется исключительно с основным объектом внимания классиков — фабрично-заводским рабочим. Однако историческое развитие не стоит на месте. Свободно-рыночный капитализм уже к началу XX в. сменился капитализмом государственно-монополистическим, характеризующимся системой перераспределения прибавочной стоимости. В свою очередь, данный этап капитализма пережил после Второй Мировой войны специфические фазы «социального государства» и неолиберализма.

Каждый этап, каждая фаза так или иначе изменили картину социальных отношений: «монополистический подкуп» оформил привилегированные слои рабочих; колониальные и постколониальные отношения углубили неравенство между “первым” и “третьим” миром. Фордизм, а затем «информатизация» производства создали новые пролетаризованные профессии: массовый слой наемных инженеров [1], программистов (ниже мы еще поговорим о них подробнее). Профсоюзы пережили расцвет в середине XX века и упадок, начиная с 1980-х. Существенно усложнилось юридическое оформление с одной стороны прав собственности (распределение акций между держателями, часть из которых может быть формально наемными менеджерами, оформление собственности на подставных лиц, организация производств в холдинги и т. п.), а с другой — форм занятости (фриланс, аутсорсинг, “платформенная экономика”, временные контракты и т. п.). В последние десятилетия значительно выросла доля сферы услуг, особенно в экономике стран капиталистического ядра и полупериферии.

В таких условиях стоит как минимум задаться вопросом, не отразились ли изменения капиталистической системы последнего столетия на облике и составе пролетариата в строгом смысле? Потому правильнее было бы обратиться к более четким и обоснованным, чем интуиция и бытовое понимание, определениям понятия «класс». Ведь пролетариат, несомненно, является одним из классов капиталистического общества.

Как известно, увы, ни Маркс, ни Энгельс, ни их ближайшие ученики не оставили вполне четкого и полного определения класса. Характеристика Энгельса, данная в “Принципах коммунизма” хоть и описывает основные черты пролетариата своего времени, но не вполне точна:

“Пролетариатом называется тот общественный класс, который добывает средства к жизни исключительно путем продажи своего труда, а не живет за счет прибыли с какого-нибудь капитала, – класс, <…> все существование которого зависит от спроса на труд, т. е. от смены хорошего и плохого состояния дел, от колебаний ничем не сдерживаемой конкуренции. <…> Класс совершенно неимущих, которые вследствие этого вынуждены продавать буржуа свой труд, чтобы взамен получать необходимые для их существования средства к жизни. Этот класс называется классом пролетариев, или пролетариатом.” [2].

Почему такая характеристика неточна? Прежде всего потому, что уже в середине XIX столетия среди пролетариев выделялись группы с различной величиной дохода, и далеко не все из них можно назвать “совершенно неимущими”. Так, в “Капитале” Маркс прямо пишет про “наиболее высоко оплачиваемую часть рабочего класса”, противопоставляя ее более угнетенным слоям [3]. Также не вполне корректно говорить и о том, что все до копейки средства к существованию пролетарий может добыть исключительно продажей своей рабочей силы. К примеру, для американских рабочих того времени (вторая половина XIX в.), например, было скорее нормой держать приусадебный участок, дополняя заработную плату натуральным продуктом [4]. В результате цитата Энгельса, безусловно, дает нам ценный ориентир, но не строгое определение, чего и следует ожидать от популярного изложения основ теории.

Поэтому, по большому счету, первым вполне строгим определением в рамках марксистского подхода выступает классическое ленинское. Напомним его:

“Классами называются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а, следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают” [5].

Во-первых, из ленинского определения следует, что пролетариат — большая общественная группа, а не узкая прослойка, т. е. его границы не могут исключать большинства работников.

Во-вторых, у пролетариата должно быть конкретные место в системе производства и роль в общественной организации труда. Как ясно и непротиворечиво определить «место» и «роль»? Сложно спорить, что своего рода»архетипом» пролетария служит промышленный рабочий, а «архетипом» буржуа — полноправный собственник капитала. Первого характеризует роль непосредственного производителя стоимости, второго — роль того, кто ее присваивает для возрастания своего капитала. Следовательно, можно предположить, что современные пролетарии и буржуа также будут тяготеть к этим функциям.

В-третьих, пролетариат объединяет наемных работников (отношение к средствам производства), способных обеспечить свое существование только путем продажи собственной рабочей силы (способ получения доли богатства). Однако важная оговорка «большей частью оформленному в законах» должна предостеречь нас от абсолютизации юридической категории «найма»полне возможно несовпадение юридического статуса и фактического места в производственных отношениях. Работник, оформленный по трудовому договору и работник, выполняющий ровно те же функции, но юридически выведенный за штат в качестве ИП или самозанятого, с точки зрения производственных отношений неразличимы, несмотря на правовые формальности.

Также не стоит считать строгим критерием формальные права собственности на предметы, которые могут выступать (и даже в ряде случаев выступают) в качестве средства производства. Иначе мы должны были бы прийти к абсурдному заключению, что любой, у кого есть компьютер или личный автомобиль, становится мелким буржуа. Или и того хуже, «живет на два класса», если после рабочего дня от случая к случаю подрабатывает фрилансом или частным извозом. По факту же такой приработок не может обеспечить даже простого воспроизводства рабочей силы и не освобождает от основной работы по найму. И это лишь в том случае, если самозанятый оказывает услуги действительно самостоятельно, а не является частью растущей т. н. «гиг-экономики» (см. подробнее в части 2).

Следовательно, во всех случаях мы должны говорить не о сугубо формальных признаках, но именно о фактическом источнике основного дохода — найме де-факто (возможно, юридически «замаскированном» под самозанятость) — и о фактическом отсутствии права распоряжаться средствами производства по месту основной работы. Безусловно, обладание даже несущественной “дополнительной” собственностью может порождать некоторые противоречия, но они явно не носят определяющей роли.

Так кто же вполне подпадает под такие критерии?

За рамками промышленного пролетариата

Итак, не вызывает сомнений, что к пролетариату относятся занятые физическим трудом фабрично-заводские рабочие, занятые непосредственно на производственных линиях. Но как обстоит дело с другими профессиями? Если, например, с рабочими строительной сферы или сельского хозяйства еще понятно — они также производят материальный товар, — то стоит ли считать пролетариями рядовой наемный персонал, не занятый непосредственно в материальном производстве, а работающий в сфере услуг?

Безусловно, стоит. Мы не будем углубляться в нюансы спора об отношении понятий «товар» (в смысле марксистской политэкономии) и «услуга». Детальное рассмотрение этого вопроса требует отдельной большой статьи (на этот счет замечательно высказались, например, авторы Engels [6] и, возможно, к этой теме вернемся еще и мы). Впрочем, оговоримся, что для Маркса в первую очередь «товар представляется как определенное количество общественного труда или денег [7], т. е. овеществленное отношение; что рабочая сила служит товаром, не будучи вещью; да и само употребляемое в определении товара слово «Ding», переводящееся обычно как «вещь», в классической немецкой философской традиции никогда не несло значения «только конкретный вещественный предмет» (ср. кантовское «Ding an sich», марксово «вещи (Dinger), <…> например совесть, честь…«[8]).

Тем не менее, даже если мы на секунду решим понимать под товаром только вещественный предмет, производство услуг все так же требует от наемного работника продать свою рабочую силу и затратить на оказание услуги свой труд. При этом выручка владельца оборудования, материалов и т. д., с помощью которых оказывается услуга, всегда превышает сумму стоимостей последних и заработной платы персонала. Тот простой факт, что, например, итоговая меновая стоимость товара, доставленного транспортом, выше меновой стоимости товара отгруженного непосредственного с фабрики на величину транспортных издержек, должен отмести всякие предположения, что прибыль владельца транспорта получается как-то иначе, чем путем капиталистической эксплуатации транспортных рабочих. Как отмечает Маркс:

То, что продаёт транспортная промышленность, есть само перемещение. Доставляемый ею полезный эффект нераздельно связан с процессом перевозки, т. е. с процессом производства транспортной промышленности <…> Но меновая стоимость этого полезного эффекта, как и меновая стоимость всякого другого товара, определяется стоимостью затраченных на него элементов производства (рабочей силы и средств производства) плюс прибавочная стоимость, созданная прибавочным трудом рабочих, занятых в транспортной промышленности [9]

Иными словами, у нас нет строгого основания «отказать» транспортным рабочим в статусе пролетария. Но абсолютно таким же образом устроено производство не только транспортных, но и других коммерческих услуг «В2В» (т. е. оказываемых не конечному потребителю), равно как и любых потребительских услуг — исключая разве что финансовые, юридические или торговые. И то, даже настаивая, что торговля не производит прибавочной стоимости, Маркс прямо пишет о торговом персонале:

…цена его труда определяется стоимостью его рабочей силы, следовательно, издержками её производства, тогда как проявление этой рабочей силы <…> отнюдь не ограничивается её стоимостью. <…> То, чего он сто́ит капиталисту, и то, что он ему приносит, — это различные величины [10].

Т. е. и торговый рабочий как минимум подвергается эксплуатации, чем уже сближается с пролетарием в наиболее строгом смысле.И более того, как справедливо отмечают, например, авторы журнала «Пропаганда», говоря о общественном производстве, мы в конечном счете не можем механически «дробить» его на изолированные технические процессы:

Труд торговых работников и работников, производящих потребление, будучи непосредственно непроизводительным, является необходимым условием для того, чтобы пролетариат, задействованный в сфере производства, производил не просто продукты, а именно товары, то есть стоимости. Для функционирования всей капиталистической системы этот труд является необходимым звеном производства [11].

«Коллективный продавец» (как и «коллективный перевозчик» и т. д.) в современных процессах производства стоимости — неотъемлемая часть «коллективного рабочего», чего не скажешь, например, о финансисте или чиновнике. Тем более справедливо сказанное, учитывая, что в современной розничной торговле функция продавца включает в себя не просто фиксацию купли-продажи, но и разгрузку, мерчендайзинг, «подачу» или даже упаковку товара, что тоже создаёт прибавочную стоимость. Следовательно, мы не можем найти строгих и безоговорочных оснований не считать пролетариями и наемных работников сферы торговли.

Тем более это относится к производству в сфере IT, где продукт труда также не носит характера вещи в бытовом понимании, но, в отличие от услуги, потребляется не в процессе производства, а как «классический» товар (т. е. акты производства ПО и его потребления пользователем разнесены во времени, программа существует, как отдельная сущность). Таким образом, программисты, администраторы, тестировщики и т. д. также должны быть признаны частью пролетариата.

Упомянув IT, мы должны коснуться и работников умственного труда вообще. Нередко именно они становятся камнем преткновения в дискуссиях со сторонниками максимально «зауженного» понимания пролетариата, так как не заняты непосредственно в сборке финального материального продукта, поставляемого на рынок. Тем не менее, их труд жизненно необходим для производства такого продукта не в меньшей мере, чем труд непосредственного сборщика. Производство невозможно без чертежа, эффективное производство вообще — без чертежей или без работы технолога. В современных условиях роль труда — в т. ч. прибавочного труда, — таких специалистов в производстве едва ли возможно разделить с ролью труда непосредственно стоящих у станка или у конвейера; производственный процесс нереализуем без одновременного участия и одних, и других.

Маркс не случайно рассматривает не только изолированные технологические процессы, но и производство в целом, не только конкретных рабочих на линии, но и совокупного рабочего. И если мы не отказываем в «статусе пролетария» литейщикам, штамповщикам и т. д. (также не производящим конечного потребительского продукта, но необходимых для его производства), то не должны отказать и инженерным работникам. Экономика в условиях государственно-монополистического капитализма представляет собой в конечном счете единый организм, а не изолированную работу не зависящих друг от друга «чертежников» и «фабрично-заводских пролетариев».

Справедливо отнесение к пролетариям даже части не занятых в материальном производстве специалистов умственного труда, таких как врачи и преподаватели. В довольно известном пассаже Маркс указывает, что:

Учителя могут быть <…> простыми наемными работниками для предпринимателя, владельца учебного заведения; <…> по отношению к своим ученикам эти учителя вовсе не являются производительными рабочими, но они являются таковыми по отношению к нанявшему их предпринимателю. Последний обменивает свой капитал на их рабочую силу и обогащается путем этого процесса [12].

Т. е. учитель в частной школе или врач в частной клинике безусловно подвергаются эксплуатации, оказывая рыночную услугу. Как же быть с врачами и преподавателями бюджетных учреждений? Учитывая неуклонное разрушение социальной сферы, педалирование «образовательных и медицинских услуг» со стороны госчиновников, роль «бюджетника» все сильнее приближается к пролетарской. «Оптимизация», «самоокупаемость» и «повышение эффективности» в медицине и образовании приводит ко все большему распространению коммерческих услуг в бюджетных учреждениях и ко все большей нагрузке на персонал, вынужденный работать на 1,5 — 2 ставки или даже больше.

Наконец, по несколько иным причинам к пролетариям логично отнести и большинство безработных. «Резервная армия труда» не случайно «резервная»: она неизбежно пополняется на спаде экономического цикла и редеет на подъеме. Каждый наемный работник — потенциальный безработный и наоборот. Единственное отличие типичного временно безработного от типичного занятого — отсутствие спроса на свою рабочую силу в данный момент времени; в остальном он так же лишен средств производства и отчужден. Разумеется, это не касается люмпенизированных «профессиональных безработных», но на постсоветском пространстве, — в силу мизерности социальных пособий, — они составляют меньшинство, едва ли достойное пристального внимания в данной статье.

Против формализма

Но не слишком ли широко мы берем, не слишком ли много людей «записываем в пролетарии»? Не слишком ли размыты наши критерии? Мы полагаем, что нет. Даже наоборот: подходы, «сужающие» пролетариат до фабрично-заводских и аграрных рабочих, «расширяющие» его до всех наемных работников без разбора или предлагающие альтернативные системы классового деления исходят из ошибочных, либо практически сомнительных предпосылок.

Возьмем например, чрезмерно узкое понимание пролетариата. Прежде всего нематериальное капиталистическое производство, в т. ч. производство услуг, во времена Маркса было еще неразвито, и в 4 томе «Капитала» прямо написано, что «проявления капиталистического производства в данной области так незначительны в сравнении со всем производством в целом, что могут быть оставлены совершенно без внимания» [12]. Сейчас, как мы видим, так сказать уже нельзя. Точно так же техническая интеллигенция в XIX в. еще не была в достаточной мере пролетаризована (хотя Энгельс в 1894 г. уже пишет о «пролетариате умственного труда» [13], пополняясь в основном выходцами из мелкобуржуазных, буржуазных и аристократических кругов — сегодня же инженерные профессии пролетаризованы почти всецело.

Соответственно, говорить о развитых слоях пролетариев умственного труда или сферы услуг во времена классиков было бы скорее бессмысленно. Потому смиренное принятие за догму вырванной из исторического контекста буквы «священного писания» означает приравнивание пролетария вообще лишь к промышленному рабочему. Добавьте к этому ассоциации с героическим образом промышленного рабочего времен революционной борьбы или индустриализации, помножьте все это на формалистское толкование определений и терминов (вроде упоминавшейся выше Ding), приправьте типичной для современного «левака» оторванностью от жизни масс — и вы получите тот же самый «промышленный фетишизм», как например, у небезызвестного профессора Попова.

Но и «широкое» отождествление пролетариата с совокупностью всех формально трудоустроенных по найму, — если угодно, «юридический фетишизм», — тоже не выдерживает критики. Выше мы уже упоминали казус вывода работников за штат в самозанятые и ИП. Полярный пример — чиновничество или топ-менеджмент. Формально наемный высший административный персонал почти всегда если и не владеет юридически долей капитала (например, пакетом акций фирмы), то фактически управляет его оборотом, распоряжается рабочей силой и средствами производства и получает существенную долю изъятой прибавочной стоимости в форме завышенного оклада, бонусов, премий и «золотых парашютов».

Плюс к этому сомнительно, что можно отнести функции топ-менеджмента к производительному труду даже в составе «коллективного рабочего». На первый взгляд, их роль в производственном процессе велика, раз они занимают столь высокие управленческие должности, но было бы ошибкой приравнивать к собственно производству обслуживание возрастания капитала, считая любую функцию в фирме безусловно производительной. Вспомним, что Маркс отдельно отмечал, в частности, непроизводительный характер труда даже “классического” торгового рабочего (см. выше). Т. е. простая фиксация рыночной сделки обеспечивает получение торговым капиталистом прибыли, но стоимости не производит [10]. Меж тем, роль топ-менеджмента в основном заключается если не исключительно, то преимущественно также в фиксации сделок, получении доступа к рынку, управлением финансами и т. п.

Маркетинговая, рекламная или “продажная” стратегия затрагивают сферу распределения, но не собственно производства. Инвестирование и управление финансами увеличивает капитал фирмы, но не относится к производственной сфере. Переговоры с поставщиками, конкурентами, покупателями, кредиторами обеспечивают позицию на рынке, но опять же не относятся к производству напрямую. И даже в управлении производственными процессами как таковыми со стороны топ-менеджмента нередко сводится не столько к организации технологических процессов, сколько к планированию и оперированию агрегированными показателями (KPI). И советский опыт, где подобные функции в значительной мере были возложены на Госплан, и опыт «народных предприятий» (например, [14]), показывают, что вполне возможна организация производства без выделения специфической прослойки занятых стратегическим планированием высших управленцев предприятия.

Единственный способ не увязнуть в попытках «натянуть сову» формальных классификаций на «глобус» реальности — не забывать о том, что марксизм всегда противостоял вульгарному позитивистскому пониманию науки как абстрактных рассуждений «в вакууме». Всякий научный вопрос в марксизме есть вопрос политический. А фактором политики служат прежде всего интересы больших групп. Неслучайно Маркс еще в ранних работах, таких как «Святое семейство» и «Немецкая идеология», говорит об объективном классовом интересе, закономерно вытекающем из места класса в производственных отношениях. Так, в “Немецкой идеологии” есть достаточно прямолинейный пассаж о том, что “...общественные отношения, в которые вступали индивиды какого-нибудь класса <…> обусловливались их общими интересами против какого-либо другого класса” [15].

В чем заключается объективный интерес пролетариата? В преодолении эксплуатации, отчуждения работника от продукта своего труда и самого своего труда — и, таким образом, в уничтожении частной собственности на средства производства, которая делает такое отчуждение неизбежным. Есть ли у нас основания полагать, что объективный интерес складского работника или инженера в этом отношении какой-то иной, чем интерес токаря или литейщика? Или, напротив, что интерес топ-менеджера (чья исключительная функция, в точности как и «классического» капиталиста — обеспечивать возрастание капитала, распоряжаясь им) совпадает с интересом чернорабочего, полностью отчужденного от средств производства и не получающего даже доли от изъятой прибавочной стоимости? Или что у начальника отдела или мастера ровно тот же интерес, что у мелкого лавочника?

Вряд ли кто-то сможет ясно указать какое-либо обоснование в пользу этого. Таким образом, с политической точки зрения мы обязаны отказаться и от «промышленного», и от «правового фетишизма». Почему это важно с точки зрения политики? Потому что политический авангард класса осознает и выражает его интересы. Если мы полагаем, что «настоящими пролетариями» можно счесть лишь рядовых индустриальных рабочих, то мы должны вслед за либеральными или «новыми левыми» кликушами признать, что «пролетариат сокращается» (во всяком случае, если мы говорим о бывшем СССР или о странах кап. центра). Откуда следует политический вывод, что коммунистам придется оставаться гордой партией меньшинства, которая будет обречена либо фактически бездействовать, либо идти на коалиции с классово чуждыми силами. Более подробный и смелый разбор политической сущности «промышленных фетишистов» можно найти, например, в статье Lenin Crew [16].

Если мы, напротив, считаем пролетариев по трудовым договорам, то придется пытаться одновременно защищать интересы финдиректора и дворника, что приведет либо к скатыванию в соглашательство и реформизм, либо к шизофрении в самом буквальном смысле.

Пролетаризация самозанятых и госслужащих

Теперь следует коснуться тех слоев трудящихся, которые обладают изначально специфическим положением в производственных отношениях, но в современных условиях все больше приобретают черты пролетариата, фактически вливаясь в его состав. В частности, выше мы коснулись вопроса о самозанятости, т. е. такого положения индивидуального работника, когда он производит продукт с помощью собственных средств производства, не прибегая к чужому наемному труду. Формально это означало бы отнесение такого работника к мелким буржуа. Однако и здесь реальность спорит с «правовым фетишизмом».

Картина оказывается сложной, даже если мы исключим тех работников, которые прибегают к самозанятости лишь как к дополнительному, незначимому источнику дохода, который не может обеспечить воспроизводства их рабочей силы сам по себе. Эту сложность вносит т. н. «гиг-экономика» или «платформенная экономика», когда доступ к рынку для самозанятого возможен лишь через держателя онлайн-платформы, вроде такси Uber, Lyft, YouDo и или печально известная Яндекс.Еда. Известно, что в РФ те же крупнейшие агрегаторы такси (Яндекс/Uber, “Везет”, “Максим”, Gett) на данный момент суммарно занимают порядка 50% рынка, практически вытеснив привычный «частный извоз» [1]. Обладая с юридической точки правами собственности на средства производства, фактически работник платформенного сервиса не может произвести продукт иначе, как посредством сервиса, — точно так же, как не может произвести продукт и «классический» наемный рабочий, отчужденный от средств производства.

Таким образом, «гиг-экономика» служит не более, чем средством пролетаризации самозанятых, позволяющей плюс ко всему обойти ограничения трудового законодательства. Характерно, что, к примеру, таксисты Uber в США и Великобритании борются за признание их наемными работниками, поскольку это дает право хотя бы организовывать профсоюзы и бороться за трудовые права, такие как нормированный рабочий день, гарантии от произвольного увольнения (отключения от сети) и т. д. [2] В частности, борьба концентрировалась вокруг закона AB 5 штата Калифорния, включающего “ABC test for independent contractors”, который позволяет фактически определить, является ли работник наемным, а следовательно, должен иметь все полагающиеся трудовые права и гарантии. [3] Стоит также упомянуть решение Лондонского трибунала по делам наемных рабочих, приравнявшему таксистов Uber к таковым. [4]. Следовательно, даже если мы не можем еще говорить о полной пролетаризации самозанятых, то, во всяком случае, тенденция налицо.

Другая стремительно пролетаризующаяся, и притом массовая прослойка — рядовые государственные служащие, “бюджетники”. Следует отметить, что в эпоху Маркса, Энгельса и даже Ленина государственный аппарат большинства стран находился на гораздо более низком уровне развития, чем сейчас, пополняясь преимущественно из представителей буржуазии, мелкобуржуазной интеллигенции и потомственных служащих. Даже в развитых странах это была сравнительно немногочисленная прослойка. Поэтому положение госслужащих по большей части не привлекало пристального внимания классиков.

Однако по мере развития государственно-монополистического капитализма (и особенно — в период “социального государства”) картина изменилась. В результате сегодня, напротив, мы имеем громадное количество государственных и муниципальных служащих. Во многих (а иногда и во всех) отношениях их труд организован аналогично труду рабочих на частных производствах, в рамках “фабрик” государственных служб: документооборота, образования, медицины, социального обеспечения, ЖКХ, дорожных работ и т. д. Средствами производства в конечном счете здесь также владеет капиталист — только не отдельный, а совокупный, интересы которого обслуживает буржуазное государство.

Часть госслужащих относится к пролетариату вообще безо всяких оговорок. Таков, например, персонал, занятый в оказании “государственных услуг”. Напомним, что об производительном характере труда, в частности, оказывающих рыночные «образовательные услуги» учителей писал еще сам Маркс [5]. Но даже находясь полностью на бюджетном содержании, рядовые госслужащие делят с “классическими” пролетариями все трудности общего положения угнетенных наемных работников: их труд оплачиваем на уровне, необходимом для простого воспроизводства рабочей силы, часто не гарантирован и эксплуатируем с систематическим нарушением трудовых норм. Служащие часто являются жертвами деспотизма начальства всех уровней одновременно — находясь в зависимости как от “спускаемых вниз” министерских инструкций, так и иногда неправомерных требований руководства вроде широко известного “заваливания бумажками”.

Иными словами, даже в тех случаях, когда по формальным признакам мы не можем говорить об использовании рабочей силы для возрастания (формально национализированного) капитала, мы все равно должны констатировать значительную близость, если не полное совпадение, объективных интересов “бюджетников” и пролетариата. Если мелкий буржуа, менеджер среднего звена или даже “рабочий аристократ” в силу своего промежуточного положения балансируют между поддержкой буржуазии (прямо или косвенно обеспечивающей их относительно выгодный статус) и противостоянием ей, то в случае рядового госслужащего мы такого не видим. Важным “проверочным” признаком совпадения интересов этой прослойки с пролетарскими является активная деятельность профсоюзов госслужащих. Примерами могут служить осенние забастовки учителей в США, “итальянки” медицинского профсоюза “Действие” в России или массовые декабрьские “пенсионные” забастовки во Франции. Служащими выставляются те же самые требования, которые мог бы выставить любой рабочий: нормированные нагрузки, достойная своевременная оплата труда, социальные гарантии.

Тем более, как мы уже указывали в разделе “Границы пролетариата”, капиталисты делают всё, чтобы “исправить положение”, постоянно расширяя сферу платных услуг, “выводя за бюджет”, в рыночную плоскость, все больше функций, возложенных на государство в эпоху западного “социального государства” и “восточного блока”. Тенденция к пролетаризации врачей, учителей, работников аварийных и коммунальных служб и т. д. дополнительно закрепляет тенденцию к совпадению интересов рабочих частных предприятий и госслужащих. Таким образом, мы однозначно можем говорить о том, что сегодняшние бюджетники — это прослойка если не полностью входящая в состав пролетариата, то наиболее ему близкая по положению в общественных отношениях. С политической точки зрения это означает, что рассматривая перспективы пролетарского движения, мы должны учитывать в т. ч. “бюджетников”.

Проблема «рабочей аристократии»

Тем не менее, раз уж мы заговорили о классовом интересе, встает вопрос об интересе ряда групп наемных работников с противоречивым, не «традиционно пролетарским» положением в системе производства. Вновь зададим себе вопрос: не слишком ли широко берем, пытаясь избежать формализма?

Что ж, за «сваливание в кучу» пытались критиковать еще классиков. Такова, например, критика марксизма Вебером и его последователями, определявших класс не через роль в производстве, а через уровень потребления. И действительно, на первый обывательский взгляд, раз уж иной наемный работник может получать больше иного мелкого буржуа, какой же он угнетенный? А вот те, у кого есть недешевое авто и квартира не в ипотеке, но нет заводов и пароходов — их куда?

Несмотря на всю примитивность деления на «высший», «средний» и «низший » классы, оно вновь наталкивает на вопрос об имущественной стратификации рабочих и прежде всего — о рабочей аристократии как об особом социальном слое. Напомним, что под рабочей аристократией в классической марксистской литературе понимается наиболее привилегированный слой производительных работников, «подкупаемый» (по Ленину) буржуазией за счет перераспределения в их пользу части прибавочного продукта. Говоря ленинскими словами, «Капиталисты могут выбросить частичку (и даже не малую!) [монопольной сверхприбыли], чтобы подкупить своих рабочих» [6].

В XIX — начале XX вв. образцовым примером рабочей аристократии считались объединенные в профсоюзы, прежде всего высококвалифицированные, работники из наиболее развитых стран, добившиеся некоторых преференций; так, в предисловии к изданию «Положения рабочего класса в Англии» 1882 г. Энгельс прямо писал, что «Они [члены тред-юнионов] образуют аристократию в рабочем классе; им удалось добиться сравнительно обеспеченного положения, и это они считают окончательным» [7]. Такое понимание рабочей аристократии нашло развитие и в работах Ленина, который смогу связать буржуазный курс социал-шовинистских партий II Интернационала с интересами их основной социальной базы (все тех высокооплачиваемых рабочих):

«Оппортунизм порождался в течение десятилетий особенностями такой эпохи развития капитализма, когда сравнительно мирное и культурное существование слоя привилегированных рабочих «обуржуазивало» их, давало им крохи от прибылей» [8].

Проблемы с механическим перенесением конкретных рамок рабочей аристократии в понимании Энгельса-Ленина на сегодняшнюю ситуацию очевидны. На фоне общемирового упадка профсоюзов, откровенного и окончательного превращения старых социал-демократических партий в «левую ногу» неолиберального колосса и почти полного исчезновения из политического поля большинства стран партий революционных, едва ли можно рассматривать профсоюзное членство или поддержку. Напротив, наиболее привилегированные слои производительных работников сегодня нередко настроены откровенно либерально или даже консервативно, они не составляют базы левых реформистов. У нас больше нет слоя, который бы являлся объективной верхушкой рабочих и одновременно составлял массовую базу современной социал-демократии.

Эта проблема решается разными теоретиками по-разному. Одна из наиболее радикальных точек зрения — ограничить современную рабочую аристократию рамками топ-менеджмента и других наиболее обеспеченных наемных работников. Но выше мы уже видели, что приравнивать формально наемных работников к пролетариату в строгом смысле некорректно, а классики понимали под рабочей аристократий именно слой производительных рабочих. Перенося термин на высших управленцев, мы фактически переизобретаем его и наделяем совершенно отличным от изначального смыслом, т. к. они прямо участвуют в эксплуатации, а не просто получают часть ранее изъятой прибавочной стоимости, оставаясь частью пролетариата.

Другая позиция, типичная для т. н. «третьемиристских» групп — приравнивание к рабочей аристократии всего рабочего класса развитых стран. Стоит отметить, что для такой точки зрения можно было найти определенные основания в прошлом. С одной стороны, еще Ленин указывал на тенденцию к поляризации международного рабочего движения. С другой стороны, в середине XX в., когда сильные и массовые профсоюзы вместе с послаблениями правящего класса в виде «социального государства» действительно обеспечивали высокий — и сравнительно одинаковый, — уровень жизни в «первом мире» за счет перераспределения сверхприбылей от монополистической эксплуатации (в т. ч. колоний и полуколоний).

Однако наступление неолиберальной эпохи привело к резкому расслоению доходов и внутри пролетариата стран центра. Если ранее можно было говорить о более-менее дихотомическом делении на высокооплачиваемых членов тред-юнионов и всех остальных, или на рабочих «первого» и «третьего» мира, то сегодня мы видим пропасть между рабочими «верхами» и «низами» в развитых странах, — и такую же пропасть между даже самыми низкооплачиваемыми работниками в США или Европе и большинством трудящихся Юго-Восточной Азии или Африки. А если учитывать существование полупериферии (в т. ч. «малых империалистов»), рабочий класс которой тоже неоднороден, а также сравнительно более обеспеченных прослоек пролетариата периферии (таких как индийские программисты), то можно выделить еще больше градаций.

Плюс к этому границы бесспорно привилегированных слоев пролетариата достаточно условны, а главное — текучи: любое технологическое новшество, любое колебание экономического маятника может лишить «аристократического титула» одних рабочих и наделить им других. Так массовое внедрение конвейера в 1910-х — 1920-х гг. снизило потребность в высококвалифицированной рабочей силе; к подобному эффекту привела и «информатизация», продолжающаяся с середины 1980-х . Так вывоз производства из Европы и США в страны «третьего мира» в начале 1980-х привел к разгрому профсоюзов и падению уровня жизни ранее привилегированных рабочих. Так в еще сравнительно недавно «элитной» сфере IT появились свои «рабочие лошадки» вроде низкооплачиваемых junior-веб-разработчиков, тестировщиков или технических писателей.

Следует также отметить также, что “подкуп” рабочих капиталистического центра буржуазией во многом следствие рабочей борьбы (в ХХ веке — еще и влияния опыта СССР и Китая), а не просто положения в системе разделения труда самого по себе. Такие преференции не были бы отвоеваны без усилий профсоюзов и левых (пусть и буржуазных левых), начиная с английских чартистов. Показательно, что сегодня, в пору упадка рабочего движения и неолиберальной реакции права даже рабочих центра вновь урезаются (см. «либерализацию» трудового и пенсионного законодательства в Европе).

«Аристократический» статус, отвоеванный борьбой, начинает таять. На этом фоне мы можем говорить об определенном возрождении радикальных настроений — пусть пока и крайне аморфных, — даже в странах центра. Мы можем видеть это на примере бастующей Франции, подъеме активности профсоюзов и даже робкие попытки выйти на создание собственно рабочей партии в США (движение Labor and Community for an Independent Party https://www.forapeoplesparty.org/organizing-committee/). Все это также подталкивает к выводу, что «аристократичность» оказывается нестабильным, «колеблющимся» и исторически конкретным признаком, а не абсолютно четким классифицирующим критерием.

Следовательно, в текущих условиях нам не видятся оправданными попытки использовать термин «рабочая аристократия» как абсолютный, обозначающий единый и сравнительно замкнутый слой, противопоставленный всему остальному пролетариату и обладающий вполне оформленным самостоятельным политическим интересом. С точки зрения практического анализа социальной структуры куда логичнее говорить о множестве относительно более или менее привилегированных или угнетенных, в большей или в меньшей степени «подкупаемых» слоев со специфическими узкогрупповыми интересами, о чем мы поговорим в предпоследнем разделе.

Проблема промежуточных прослоек

Другой вопрос подобного рода — о т. н. «прослойках с противоречивым классовым положением», таких как управленцы низшего (мастера цеха, руководители конструкторских групп, team lead’ы и т. п.) и среднего (начальники отделов и департаментов и т. п.) звена, а также “полуавтономные наемные работники” (прежде всего высококвалифицированные технические специалисты, обладающие определенной свободой действий по сравнению с рядовым рабочим). Представители таких прослоек обладают определенными ограниченными возможностями распоряжаться рабочей силой или средствами производства, что отличает их и от “классического” пролетариата, который был в фокусе внимания Маркса, Энгельса и Ленина. С другой стороны, они очевидно отличны и от “классических” эксплуататорских классов и даже от топ-менеджмента, не имея возможности распоряжаться капиталом в полной мере, играя подчиненную относительно капиталиста роль и будучи связанными с собственно производственными процессами.

Попытки описать и объяснить их положение нередко приводило неомарксистских теоретиков к различным попыткам ревизии классовой теории. Обзор и критику таких попыток можно найти в знаменитой работе Э. О. Райта “Марксистские концепции классовой структуры” [9], к которой мы и обратимся, чтобы понять, как стоит (а как не стоит) ответить на вопрос о промежуточных прослойках.

Так, теория “новой мелкой буржуазии” предполагает, что инженерно-технические работники и управленцы должны быть отнесены к мелкобуржуазному классу. Такая точка зрения чаще всего обосновывается одним из трех способов. Первый приравнивает “распоряжение” своими образовательным ресурсом, навыками и т. п. к распоряжению капиталом в строго политэкономическом смысле. Его адепты исходят по сути из стыдливо завуалированного буржуазного (функционалистского, см. [10]) понятия “человеческого капитала”. Райт справедливо отмечает, что приравнивание знаний и умений к собственности некорректно, хотя бы потому, что возможность “торговаться” на рынке рабочей силы, порождаемая квалификацией, относится не к производственным отношениям, а к отношениям обмена [9]. Более того, будучи проведенной последовательно, такая логика означала бы, что вообще любая квалификация «выводит» работника из пролетариев. Очевидно, что уже во времена классического капитализма это было бы абсурдом. Наконец, подобная позиция не вполне объясняет положение управленцев, которые иногда и вовсе могут и не иметь подтвержденных специфических навыков.

Второй рассмотренный Райтом способ сводится к приравниванию к мелкой буржуазии всех работников, получающих долю перераспределенной прибавочной стоимости (что перекликается с характеристиками «классической» рабочей аристократии, см. выше). Та роль “собственности”, которую сторонники первого подхода приписывают дипломам и сертификатам, здесь относится к той доле, которая превышает рыночную “стоимость их рабочей силы” [9]. Здесь, опять же, огромной вольностью является приравнивание “подкупа” верхушки наемных работников, о котором мы говорили в предыдущем разделе, к собственности в строгом смысле, к особому месту в производственных отношениях, а не только отношениях обмена. Опять же, встает вопрос, чем качественно повышенные за счет перераспределения прибавочной стоимости доходы управленцев и “технократов” отличаются от таким же образом полученных доходов вообще всех трудящихся “первого мира”, включая вполне себе «классический» пролетариат. Вызывает вопросы и сама методология «объективной оценки» стоимости рабочей силы.

Наконец, третий способ аргументации в пользу “новой мелкой буржуазии” предполагает, что к ней должны быть отнесены непроизводительные наемные работники, к которым адепты такого способа парадоксальным образом относят в т. ч. всех управленцев и высококвалифицированных ИТР. Наиболее проработанная версия такой точки зрения — структуралистский подход Н. Пуланзаса, который предлагает исходить не только из производственных, но и т. н. “идеологических” отношений. Инженер, цеховой мастер или управленец по Пуланзасу “политически доминируют” над линейным рабочим, и именно в этом отношении “идеологическая позиция” традиционного и “нового” мелкого буржуа оказывается якобы одинаковой [9], несмотря на резкое отличие их места в собственно производственных отношениях. Стоит ли комментировать, что такой взгляд опять же подменяет собственно производственные отношения надстроечными — и по сути представляет собой отказ от марксизма в пользу буржуазной (функционалистской или веберианской) социологии.

Таким образом, отнесение “проблемных прослоек” к мелкой буржуазии неизбежно требует подмены собственно марксистского, материалистического критерия — места в производственных отношениях и вытекающего из него объективного интереса, — теми или иными ролями в надстроечных отношениях. Такая подмена лишает возможности проводить адекватный анализ. Как показывает сегодняшняя практика, технический специалист может реально сближаться с мелким буржуа лишь в той мере, в какой сам имеет возможность стать «хозяйчиком»: такова «культура стартапов», когда сравнительно ненасыщенный «молодой» рынок еще дает возможность высококвалифицированному специалисту «открыть свое дело» (впрочем, обычно ненадолго). Чаще всего такой возможности нет, и объективное положение большинства ИТР в современной России сближает их — не только экономически, но и культурно, и политически, — именно с “классическими” рабочими, что как раз-таки закономерно вытекает из значения в совокупном производстве якобы “непроизводительного” умственного труда.

Потому теория «новой мелкой буржуазии» не годится. Основной альтернативный подход — теория особого “класса специалистов и менеджеров” Дж. и Б. Эренрайх. Она предполагает, что ИТР и управленцы среднего звена образуют отдельный, новый класс. Эренрайхи стараются не просто предложить большую “нюансировку”, но и обосновать выделение нового класса именно исходя из его места в производственных отношениях (указывая, что управленцы среднего звена выполняют особую функцию “воспроизводства капиталистических классовых отношений”) и специфическую идеологию, выражающую их обособленный классовый интерес (“технократический либерализм”). Но фактически такой подход наталкивается на те же трудности. Попытка выделить “воспроизводство классовых отношений” в специфическое место в производственных отношениях в лучшем случае требует значительных уточнений, а в худшем просто неверна. Прежде всего, как указывает Райт, отсылая к марксову анализу товарного фетишизма, в воспроизводстве классовых отношений так или иначе участвуют все их стороны, не исключая ни рабочих, ни буржуа [9].

Если же под “воспроизводством отношений” мы понимаем только управленческую деятельность, то значительная часть, занимающих де-юре менеджерские позиции, фактически продолжают выполнять функции безусловно производительные. Сам Райт, в целом с большой осторожностью подходящий к вопросу четкой классификации “проблемных” слоев, все же отмечает, что — во всяком случае, в условиях современного производства, — роль технического специалиста, цехового мастера, управленца низшего звена (например, руководителя инженерной группы, team lead’а в IT), по сути мало отличается от роли рядового работника с точки зрения как автономии в распоряжении собственной рабочей силой, так и производительного характера труда [9]. В большинстве случаев руководитель низшего звена и вовсе продолжает выполнять фактически ту же работу, что и его подчиненные. Высшие управленцы, в свою очередь, сближаются с буржуазией, о чем мы уже говорили в первой части. Обособленной, автономной деятельностью управление производством становится лишь для среднего звена управленцев. Само по себе это как минимум значительно сужает рамки «нового класса».

Таким образом, следует сосредоточиться именно на той части «противоречивых» слоев, которая не может быть однозначно и без оговорок сближена ни с рядовыми работниками, ни с буржуа. И здесь крайне сомнительно утверждение Эренрайхов, что они обладают собственной единой идеологией и обособленным интересом. Скорее можно заключить, что они — как и упоминавшееся выше мелкое чиновничество, «силовики» или обслуживающая буржуазию гуманитарная и творческая интеллигенция, — не имеют собственного классового интереса.

Они получают средства к существованию либо исключительно за счет части прибавочной стоимости, произведенной пролетариями, либо — в случае среднего менеджмента производственных подразделений, — преимущенно за счет нее. Таким образом, они оказываются не заинтересованы в преодолении эксплуатации. При этом, их положение все же отлично от привилегированных слоев производительных рабочих (см. предыдущий раздел). Если последние также получают часть перераспределенной прибавочной стоимости, но и непосредственно создают стоимость самостоятельно, то первые не могут обеспечить основной доход помимо «подкупа», не меняя своей роли в производственных отношениях.

Но в то же время невозможно сказать, что их можно отнести к буржуазии или мелкой буржуазии: они лишены как формального права собственности, так и реального права полного распоряжения средствами производства; из положение неустойчиво, они могут быть уволены безо всякого «золотого парашюта», как и простые рабочие. Потому из их положения не следует и кровной заинтересованности в возрастании капитала как такового. По большому счету, объективно, как социальной группе, им все равно, каким именно образом формируется их личный доход. И это вполне объясняет, в частности, нередкие случаи мелкой коррупции (в случае мелкого чиновничества), «просиживания штанов» или мелких махинаций с отчетностью или собственностью фирмы (в случае управленцев среднего звена).

Не видим мы и особого политического выражения их якобы специфического интереса. «Технократический либерализм», о котором говорили супруги Эренрайх, никогда не служит отдельной от других течений либерализма политической позицией. Мы могли наблюдать партии тех или иных группировок буржуазии, революционные пролетарские партии, левые оппортунистические партии, выторговывавшие социальные подачки в интересах привилегированных слоев рабочих, мелкобуржуазные партии, стремившиеся выбить преференции для малого бизнеса. Но мы не видим специфической «партии средних управленцев», средних чиновников, интеллигенции. По своей функции обслуживая капиталистов, а по уровню потребления сближаясь с мелким буржуа или привилегированными группами пролетариев, они неизменно примыкают к политическим силам, выражающим интересы других классов.

Таким образом, куда логичнее говорить не об отдельном новом классе, а признать подобные промежуточные прослойки не относящимися в полной мере ни к одному из больших классов, а сочетающих их отдельные черты. Стремление непременно «приписать» все население к какой-либо категории, не оставить на «общественной карте» белых пятен по-человечески понятно. Однако наша цель, как марксистов — не построить нечто вроде биологической системы видов или продуктового каталога, а предложить адекватные с практической точки зрения рамки классов.

Неоднородность и атомизация пролетариата

Итак, мы очертили в основном границы класса. Но, объединенный общим местом в производственных отношениях и, следовательно, общим объективным интересом, он все же остается внутренне неоднородным. Если только мы не впадаем в вульгарно-формалистскую крайность или в не менее вульгарное веберианство, мы вынуждены признать, что пролетариат объединяет работников разных сфер, разных профессий и разного уровня дохода — все, о чем мы говорили выше.

Более того, рабочий класс оказывается разделен и по другим признакам. Среди наиболее очевидных — происхождение. Мигрант-пролетарий (если речь не идет о специально приглашенном квалифицированном специалисте), как правило, оказывается в более угнетенном положении, чем коренной житель. Не имея возможности с детства готовиться к выходу на местный рынок труда, получить адекватное местным реалиям образование, опереться на семейные или дружеские связи, мигрант вынужден соглашаться на низкооплачиваемые, непрестижные неквалифицированные работы. В странах с резким неравенством между столицей и регионами, таких как Россия, до известной степени это справедливо даже для внутренних мигрантов, не говоря уже о рабочих из стран периферии. Разделение между «коренными» и «мигрантами» подпитывается также культивацией стереотипов, правой пропагандой в СМИ.

Другая очевидная, хоть и несколько менее резкая линия разделения — пол. Специфические особенности женщин-работниц, обусловленные как биологически (деторождение, менструальный цикл), так и чисто социально (воспитание, предполагающее «заточку» под стереотипно «мужские» и «женские» занятия и личностные качества) порождают определенные специфические проблемы. Работодатель, заинтересованный в максимально возможной эксплуатации при минимальных социальных обязательствах, разумеется, склонен использовать декретные отпуска и больничные по уходу за ребенком как аргумент в пользу снижения оклада работниц. Выбор типично «женской» профессии как правило также означает более низкий доход при том же рабочем времени. Плюс ко всему, все еще существует тенденция к перекладыванию на женские плечи всего труда по воспроизводству рабочей силы в семье — известному феномену «двойной эксплуатации». В результате многие пролетарки оказываются перед выбором: либо вовсе отказаться от семьи, либо де-факто трудиться в две смены, либо ограничивать свое участие в производстве. Последнее парадоксальным образом приводит и к усилению эксплуатации мужчин, вынужденных играть роль «кормильца». Опять же, все эти явления цементируются правой пропагандой в СМИ и массовой культуре, особенно в странах бывшего СССР и Варшавского договора, где сильна официальная поддержка церкви.

Сохраняется и разделение между умственным и физическим трудом, во многом определяющееся уровнем образования, и потому порождающее разрыв не только в доходах, но и в престиже и образе жизни вообще. Несмотря на то, что постмодернистские концепции «когнитариата» не имеют под собой объективных оснований с точки зрения марксистской теории (см. выше о пролетаризации инженерных и IT-профессий), объективные различия в условиях труда и досуга игнорировать невозможно. То же относится и к различиям между жизнью сельскохозяйственного и промышленного рабочего.

Наконец, свою лепту в раздробленность пролетариата вносят и различия в формах занятости. Неолиберальный откат от «социального государства» к менее законодательно зарегулированному капитализму поспособствовал широкому распространению т. н. заемного труда и нестандартной занятости: прежде всего, «нулевых контрактов» на Западе и оформления по временному контракту или договору подряда в РФ (см. выше в т. ч. о самозанятости). Рост доли нестандартно занятых, или прекарных, работников стал настолько значительным, что последнии, вслед за «когнитариями» также удостоились в глазах постмодернистов звания отдельного класса. В реальности, конечно же, «прекариат» всего лишь сталкивается с условиями, которые еще сотню лет назад были естественными для большинства пролетариев и не имеет какого-либо отдельного, ранее невиданного места в системе производственных отношений. Тем не менее, обход трудового законодательства потенциально (а иногда уже и реально) позволяет эксплуатировать нестандартно занятых работников значительно сильнее, чем оформленных по «стандартному» бессрочному договору, о чём писалось выше. Именно прекарные работники составляют одну из наиболее эксплуатируемых групп трудящихся, уступая только мигрантам-нелегалам.

Распространение нестандартной занятости, что немаловажно, проливает свет на характерную черту неолиберального этапа развития мирового капитализма: крайнюю атомизацию пролетариата. Временно нанятый работник, работник «на удаленке», работник, выведенный за штат вполне могут оказаться объективно оторваны от коллег. Они часто не имеют, например, возможности установить тесные личные связи с другими рядовыми сотрудниками предприятия, что существенно усложняет их участие в коллективной экономической борьбе с капиталистом. Но и даже «стандартно занятые» работники оказываются отчуждены друг от друга постольку, поскольку разница в уровне и образе жизни, обусловленная доходом или образованием, сегрегация и геттоизация мигрантов, культура конкуренции между работниками (подпитываемая как идеологией вообще, так и соревнованием за премии и повышения), затрудняют поиск общего языка и почвы для объединения.

Почему мы акцентируем внимание на атомизации? Сами по себе неоднородность и даже наличие внутриклассовых конфликтов интересов не является новым явлением. Так, например, уже Энгельс в “Положении рабочего класса в Англии” рассматривал различия в уровне жизни собственно английского пролетариата и ирландских иммигрантов, тенденцию к выделению привилегированных прослоек рабочих. Хорошо известна и долгая история сегрегации иммигрантских сообществ и сравнительной изолированности “цеховых” рабочих сообществ (таких, как Knights of Labour или AFL) в США; напряженность между различными группами рабочих в межвоенной Германии и т. д. Однако до последних десятилетий различия и противоречия не приводили к фактическому распаду класса на множество изолированных группировок, не связанных никаким единым сознанием.

Такой “распад” рабочего класса обусловлен несколькими факторами, типичными именно для неолиберального этапа развития капитализма и не столь свойственными предыдущим этапам. Изначально, в XVIII — XIX вв. (особенно в таких странах, как Англия или Франция) рабочий класс пополнялся прежде всего из местного населения, имевшего сравнительно однородный культурный бэкграунд. Основу рабочих на первых этапах развития капитализма составляли прежде всего вчерашние крестьяне, массово согнанные с земли или массово же отправлявшиеся в город за лучшей жизнью, а также вынужденные перейти к найму бывшие ремесленники и цеховики. Иными словами, группы, объединенные долгосрочными социальными связями, обусловленными традициями общинной, земляческой или цеховой солидарности. Затем в той или иной степени аналогичная модель пролетаризации наблюдалась и в Германии, и в царской России, и во многих других странах. Трудовые мигранты, такие как ирландцы в Британии [11] или США, также были склонны образовывать достаточно сплоченные диаспоры. При этом сам характер организации труда на мануфактурах и фабриках, а также тенденция к обнищанию пролетариата предполагали также достаточную однородность уровня жизни большинства работников. В таких условиях рабочие смогли достаточно долго сохранять пережитки докапиталистической культуры солидарности внутри своего сообщества, а в некоторых случаях даже преодолевать ее ограниченность и проявлять солидарность с другими пролетарскими сообществами.

Безусловно, позднее свои коррективы внес переход к империалистической фазе. “Монополистический подкуп” усилил расслоение по уровню жизни. Усилившаяся иммиграция из колоний и вообще зависимых стран и регионов вылилась в формирование “салата” из множества полузакрытых землячеств в странах центра. Развитие крупных производств привело к пролетаризации многих ранее “свободных” профессий, имевших свои культурные традиции и во многом обособленных от рабочих “низов”. Тем не менее, развитие международного рабочего движения (профсоюзов, социал-демократических и коммунистических партий) все же выполняло цементирующую роль: идеологически значительная часть пролетариев из разных слоев так или иначе оказывалась едина. Плюс к этому с середины XX века функцию сглаживания не только межклассовых, но и внутриклассовых противоречий взяло на себя “социальное государство”.

Однако его крах в 1980-х — 1990-х (сопровождавшийся также крахом профсоюзов и перерождением социал-демократических и большинства коммунистических партий) не просто обнажил и обострил “дремавшее” расслоение пролетариата, он его серьезно углубил. Механизм этого прост. С одной стороны, неолиберальная политика стимулирует мобильность рабочей силы. Напомним, что, например, именно «свобода передвижения трудовых ресурсов» служила и служит одним из краеугольных камней политики ЕС (см., например, [12]). Это приводит к интенсификации массовой миграции не только из стран “третьего мира” в “первый”, но и внутри отдельных стран. Мигранты вынуждены разрывать или ослаблять старые социальные связи; при этом формирование новых затруднено: «понаехавшие» в условиях неолиберализма воспринимаются прежде всего как конкуренты за рабочие места.

С другой стороны, в пору упадка профсоюзного движения практически не существует институтов, обеспечивавших бы классовую солидарность хотя бы на самом базовом уровне (или, во всяком случае, они крайне ослаблены). С третьей стороны, свой вклад вносят уже упомянутые нестандартная и удаленная занятость, расслоение по доходу и образованию, а также сохраняющаяся этническая и культурная сегрегация.

Наконец, ключевой составляющей неолиберальной идеологии является культ индивидуальности: материальное положение, социальный статус, даже здоровье человека объявляется сугубо личной ответственностью. Буржуазная пропаганда, получившая за последние полвека в свое распоряжение новые средства массовой коммуникации (от широкого телевещания до соцсетей и видеоигр) и методики (маркетинговые, рекламные, PR и т. п.), стала поистине вездесущей. Ослабленному рабочему движению нечего ей противопоставить. В итоге она находит благодатную почву: «вырванный» из культуры солидарности человек оказывается во многом опосредован в общественных отношениях информационной средой.

В совокупности все это приводит к резкому ослаблению внутриклассовых связей, культуры солидарности и осознания классового единства.

Как коммунистам работать с сегодняшним пролетариатом

Что все это означает с практической точки зрения? Во-первых, то, что мы в сегодняшних условиях не можем апеллировать к классу как абстрактному однородному целому. Класс не осознает себя единым ни в каком приближении, слишком много в нем внутренних границ. Постольку, поскольку осознание классового интереса часто приходит через борьбу за интересы частные, «шкурные», мы должны учитывать такие узкогрупповые интересы в своей агитации, которая, — если она будет выстроена грамотно и убедительно, — позволит в свою очередь связать их с интересом класса в целом.

Во-вторых, разобщенность пролетариата ставит задачу его практической организации. На фоне крайней атомизации надежды на стихийное и повсеместное возникновение массовых «низовых» объединений, каковыми были рабочие союзы прошлых веков, не приходится. Это значит, что мы, марксисты, стоим перед необходимостью играть роль организаторов рабочего движения, хватаясь за каждую возможность наладить связи с трудовыми коллективами, показать им важность солидарной борьбы и заронить семена классового сознания по крайней мере в отдельные группы пролетариев, организовать общественную поддержку рабочей борьбы.

Если только мы ставим своей задачей развитие массового пролетарского движения, мы обязаны идти именно таким путем — и никаким другим. Мы должны четко понимать границы и особенности сегодняшнего пролетариата, и строить свои агитацию и организаторские усилия исходя из них — и никак иначе.

Опыт таких движений, как американское Occupy или французские «желтые жилеты», показывает, что без вполне ясной классовой повестки политические перспективы неизбежно будут туманны, а достижения — недостаточны, если не сомнительны. Не будучи движениями вполне пролетарскими, объединяя отдельных, неорганизованных представителей как рабочих, так и мелкобуржуазных и непроизводительных слоев, такие объединения — даже выражая неоформленное массовое недовольство капитализмом в целом, — способны выработать лишь наиболее общую, и потому неизбежно половинчатую, чрезмерно узкую повестку (вроде снижения конкретного налога или государственного контроля за финансовыми спекуляциями). Они не могут зайти дальше самых умеренных требований — это требовало бы перехода на строго классовые позиции. И они зачастую не могут добиться полноценной реализации даже этих требований, так как отсутствие четкой организации означает отсутствие должной сплоченности и осознанности в борьбе. А такая организация возможна лишь под политическим руководством определенного авангарда — который опять же неизбежно выражал бы интерес класса.

Потому попытки в сегодняшних условиях отойти от строго классовой повестки, от обращения прежде всего к конкретному, вполне определенному классу, а не абстрактным «угнетенным» лишены стратегической перспективы.

Как лишены перспективы и попытки искусственно «сузить» класс до «избранных» профессиональных групп и тем самым подменить классовый интерес цеховым.

Как обречена наивная надежда, что — без учета неоднородности и атомизированности современного пролетариата, — одна лишь книжная ученость сама по себе будет достаточна для строительства рабочего движения. Пусть даже такая ученость и позволит верно наметить границы класса и понять его объективный интерес «на бумаге», что она скажет о том, как обращаться не к абстрактному фабричному рабочему полуторавековой давности, а к действительным разнородным группам пролетариев, со всеми различиями в их установках, культуре и образе жизни, со всей их оторванностью друг от друга и неорганизованностью?

Именно потому Союз Марксистов ставит своей основной задачей именно соединение актуальной теории (позволяющей понять, с кем мы имеем дело, коль называем себя марксистами) с «полевой» практикой (необходимость которой из теории непосредственно вытекает). Именно поэтому мы открещиваемся как от догматиков, мёртвой хваткой цепляющихся за так и непонятые ими обрывки формул полуторавековой давности, так и от «широких левых», то и дело норовящих размыть строго классовую политическую повестку. Именно поэтому мы настаиваем, что коммунисты сегодня не могут позволить себе вступать в сомнительные коалиции и выступать за «все хорошее»: «демократию вообще», «равноправие полов вообще», «экологию вообще», — не пропуская те или иные социальные вопросы через призму классового интереса. Равно как, с другой стороны, не могут позволить и механически повторять «идейно верные мантры», игнорирующие практические нужды работы с разными группами пролетариата.

Мы предлагаем всем, кто разделяет наши выводы, присоединяться к нашим усилиям в деле агитации и организации пролетариата.

Г. Комаров, С. Сердечкин; одобрено ЦС СМ 30.12.2019

Ссылки

1. https://books.google.ru/books?id=fNkz5EUIH3wC&pg=PA6&lpg=PA6&dq=proletarianization+of+engineers&source=bl&ots=D5o7Xvq92l&sig=ACfU3U2Xln-FjXVpYAwwNcpKSEBROADpZg&hl=ru&sa=X&ved=2ahUKEwjwy97y-_bmAhU-xcQBHU-DA6UQ6AEwAHoECAUQAQ#v=onepage&q&f=false
2. Ф. Энгельс, «Принципы коммунизма» (по http://www.uaio.ru/marx/04.htm)
3. К. Маркс, «Капитал», т. 1, гл. 23 (по http://www.uaio.ru/marx/23.htm)
4. https://www.marxists.org/archive/rawick/1968/06/us-working-class.htm
5. В. И. Ленин, «Великий почин» (по https://leninism.su/works/78-tom-39/640-veliki-pochin.html)
6. https://vk.com/@derengels-yavlyaetsya-li-usluga-tovarom
7. К. Маркс, «Капитал», т. 4, гл. 4 (по http://www.uaio.ru/marx/26-1.htm)
8. К. Маркс, «Капитал», т. 1, гл. 3 (по http://www.uaio.ru/marx/23.htm)
9. К. Маркс, «Капитал», т. 2, гл. 1, IV. «Кругооборот в целом» (по http://www.uaio.ru/marx/24.htm)
10. К. Маркс, «Капитал», т. 3, гл. 17 (по http://www.uaio.ru/marx/25-1.htm)
11. http://propaganda-journal.net/10388.html
12. К. Маркс, «Капитал», т. 4, приложения, 12) з) (по http://www.uaio.ru/marx/26-1.htm)
13. Ф. Энгельс, «Международному конгрессу студентов-социалистов» (по http://www.uaio.ru/marx/22.htm)
14. https://www.theguardian.com/world/2013/oct/20/marinaleda-spanish-communist-village-utopia
15. К. Маркс, Ф. Энгельс, «Немецкая идеология», гл. I. “Фейербах” (по http://www.uaio.ru/marx/03.htm)
16. https://lenincrew.com/the-political-economy-of-moths
17. https://books.google.ru/books?id=fNkz5EUIH3wC&pg=PA6&lpg=PA6&dq=proletarianization+of+engineers&source=bl&ots=D5o7Xvq92l&sig=ACfU3U2Xln-FjXVpYAwwNcpKSEBROADpZg&hl=ru&sa=X&ved=2ahUKEwjwy97y-_bmAhU-xcQBHU-DA6UQ6AEwAHoECAUQAQ#v=onepage&q&f=false
18. Ф. Энгельс, «Принципы коммунизма» (по http://www.uaio.ru/marx/04.htm)
19. К. Маркс, «Капитал», т. 1, гл. 23 (по http://www.uaio.ru/marx/23.htm)
20. https://www.marxists.org/archive/rawick/1968/06/us-working-class.htm
21. В. И. Ленин, «Великий почин» (по https://leninism.su/works/78-tom-39/640-veliki-pochin.html)
22. https://vk.com/@derengels-yavlyaetsya-li-usluga-tovarom
23. К. Маркс, «Капитал», т. 4, гл. 4 (по http://www.uaio.ru/marx/26-1.htm)
24. К. Маркс, «Капитал», т. 1, гл. 3 (по http://www.uaio.ru/marx/23.htm)
25. К. Маркс, «Капитал», т. 2, гл. 1, IV. «Кругооборот в целом» (по http://www.uaio.ru/marx/24.htm)
26. К. Маркс, «Капитал», т. 3, гл. 17 (по http://www.uaio.ru/marx/25-1.htm)
27. http://propaganda-journal.net/10388.html
28. К. Маркс, «Капитал», т. 4, приложения, 12) з) (по http://www.uaio.ru/marx/26-1.htm)
29. Ф. Энгельс, «Международному конгрессу студентов-социалистов» (по http://www.uaio.ru/marx/22.htm)
30. https://www.theguardian.com/world/2013/oct/20/marinaleda-spanish-communist-village-utopia
31. К. Маркс, Ф. Энгельс, «Немецкая идеология», гл. I. “Фейербах” (по http://www.uaio.ru/marx/03.htm)
32. https://lenincrew.com/the-political-economy-of-moths