Глава 1. Социальный контекст
- Рабочее движение
- Уникальное влияние ортодоксального марксизма
- Социалистические политические культуры
Как и почти любой вопрос, касающийся исторического развития Российской империи, дата её рождения является предметом значительных споров1. Многие учёные приводят доводы в пользу 1552 года, когда царь Иван IV завоевал мусульманское Казанское ханство. На протяжении последующих столетий Российское государство расширялось во всех направлениях: путём военных завоеваний и соглашений с местными правящими группами царизм в значительной степени вытеснил своих соседей-соперников – Шведскую, Персидскую и Османскую империи. Ко времени первой переписи 1897 года Россия распространила свою власть по меньшей мере на сотню различных этнических групп и национальностей.
Занимая одну шестую часть суши мира, население России было третьим по величине в мире после Британской империи и Китая. Русские были меньшинством: нерусские народы составляли примерно 58% населения. Этническое русское ядро империи было географически окружено нерусской периферией, что придавало последней заметное геополитическое значение ворот как на Запад, так и на Восток.
Капиталистическая модернизация – измеряемая пролетаризацией, грамотностью и урбанизацией – протекала неравномерно по всей империи на протяжении XIX века. Имперская Россия не была «классической» формой колониального правления, при которой метрополия имела более высокий уровень социально-экономического развития, чем зависимая периферия. Некоторые национальности, такие как финны, поляки и латыши, были несомненно более модернизированы, чем русские. Другие, как большинство мусульманских народов империи и различные кочевые или племенные группы в Центральной Азии, были значительно менее развиты. Сами русские относились к числу наиболее неравномерно развитых групп, поскольку они жили как в глубоко отсталых сельских районах, так и в самых передовых и индустриальных городах.
Дальнейшее усложнение любой чёткой категоризации связано с тем, что само Российское государство находилось в полуподчинённом положении по отношению к западным странам, таким как Франция и Британия. В значительной степени завися от иностранных финансовых инвестиций, социально-экономическое развитие России было неотделимо от влияния и интересов европейского капитала. Как в 1905, так и в 1917 году отношения России с Европой окажутся важной темой в революционной драме.
Этноязыковые группы Российской империи (1897 г.):
| Группа | Доля населения (%) |
| Русские | 42 |
| Украинцы | 17 |
| Поляки | 6 |
| Белорусы | 5 |
| Евреи | 4 |
| Финны | 2 |
| Немцы | 1 |
| Литовцы | 1 |
| Латыши | 1 |
| Эстонцы | 1 |
| Азербайджанские тюрки | 1 |
| Грузины | 1 |
| Армяне | 1 |
| Прочие | 17 |
Полный список этнических групп в России переписи 1897 года см. в Kappeler 2001, стр. 397–9. Обратите внимание, что в 1897 году перепись определяла эти группы по критерию родного языка. Каппелер, как и большинство историков, основывающихся на переписи 1897 года, указывает, что этнические русские составляли 44 процента населения Российской империи. Но помимо того факта, что перепись, по-видимому, недосчитала поляков, она не включала население полуавтономных регионов Финляндии, Бухары или Хивы (в общей сложности около шести миллионов человек). Моя таблица была соответственно скорректирована.
Степень национального сознания среди нерусских групп сильно варьировалась. В Польше и Финляндии после 1899 года существовали влиятельные межклассовые национальные движения, но они были исключениями. В крупных городах многие коренные рабочие и интеллигенты ассимилировались в российское общество, особенно украинцы и евреи. В сельской местности царил местный или региональный партикуляризм; национальное сознание было низким или отсутствовало вовсе. Цитируя ученую Лилиану Ригу: «Большинство жителей империи не мыслили себя в национальных категориях, особенно крестьянство. Региональные, религиозные и местные языковые идентичности были гораздо более значимыми социальными силами, чем “национальность”»2.
Национальная идентичность и политический национализм среди этнических русских были столь же слабы.
Оппозиция царской русификации и государственному централизму, безусловно, присутствовала среди нерусских, особенно в городских районах. Но национальный сепаратизм практически отсутствовал, за частичным исключением Польши. Следующие слова одного грузинского лидера-народника были типичны: «связывая свою судьбу с современной Россией, Грузия скорее достигнет наилучшего возможного устройства своего положения, чем в союзе или под эгидой … любой другой европейской нации, не говоря уже о Турции или Персии». Хотя революция 1905 года стала свидетелем роста национального сознания народов окраин, большинство требований оставались ограниченными политическим равенством плюс национальной и культурной автономией в составе России. Толчки к государственной независимости стали широко распространенным политическим явлением только после Октябрьской революции.
Этнические русские не составляли большинства населения империи, но их социальный вес был выше, чем могли бы предполагать цифры их численности. Прежде всего, политическая власть была сосредоточена в столице империи, Санкт-Петербурге, который был преимущественно русским по составу. Значение столицы (переименованной в Петроград в 1914 году) придавало как царскому режиму, так и российской социал-демократии непропорционально большое влияние на политическую жизнь империи.
Ни одна из других национальностей в отдельности не была близка по размеру к русским. Более того, российское государство, а также широкие слои населения рассматривали украинцев и белорусов как подмножества единого этно-национального «русского народа», тем самым подрывая популярное восприятие того, что русские составляют численное меньшинство в империи. Кроме того, русские обычно доминировали в государственном управлении, хотя это часто делалось совместно с местными нерусскими элитами. Русский язык был навязан как язык обучения и правительства, став, таким образом, языком межнационального общения для значительной части нерусской интеллигенции. Наконец, широко распространенная этно-классовая напряженность между многими нерусскими народами препятствовала возникновению какого-либо единого антиимперского фронта.
Таблица 4. Крупнейшие города России, 1897 г.
| Город | Население | Регион |
| Санкт-Петербург | 1 264 000 | Центральная Россия |
| Москва | 1 039 000 | Центральная Россия |
| Варшава | 684 000 | Польша |
| Одесса | 404 000 | Украина |
| Лодзь | 314 000 | Польша |
| Рига | 282 200 | Латвия |
| Киев | 248 000 | Украина |
| Харьков | 174 000 | Украина |
| Тифлис | 160 000 | Грузия |
| Вильно | 155 000 | Литва |
К первым годам двадцатого века царская Россия погрязла в кризисе. Предшествовавшие десятилетия поддерживаемого государством капиталистического развития, значительная часть которого финансировалась иностранными кредиторами, породили социальные силы, которые самодержавию становилось все труднее сдерживать. Сословная система империи – ранжировавшая население на отдельные группы (например, крестьяне, дворяне, духовенство, купцы) с очерченными обязанностями – становилась все более анахроничной. Реагируя импровизированным и ad hoc образом, абсолютная монархия России оказалась не в состоянии проложить жизнеспособный идеологический и политический курс, чтобы плыть по этим новым бурным морям. А капиталистические классы имперской России оставались печально известными своей слабостью.
Индустриализация, изначально наиболее сильная в Польше, началась в 1860-х годах и охватила всю империю в 1890-х годах. Санкт-Петербург и Москва были безусловно крупнейшими городскими центрами, но на окраинах также наблюдался рост крупных мегаполисов. Фактически, из крупнейших городов империи восемь из десяти первых находились за пределами центральной России, как и 12 из 18 крупнейших. Неизбежно эти города стали экономическими, интеллектуальными и политическими центрами своих соответствующих регионов. Как говорили в Латвии, «большие дороги, малые дороги – все ведут в Ригу». К началу века распространение железных дорог по всей России связало воедино эти региональные экономики и их население.
С модернизацией пришло появление многочисленного городского рабочего класса, в основном состоявшего из крестьян, пришедших в города в поисках работы, а также концентрация студентов и профессионалов в тех же городских центрах. По всей имперской России городские рабочие и молодая интеллигенция составляли основную социальную базу растущей революционной оппозиции. Марксистские организации не возникли среди тех народов при царизме (например, белорусов и большинства мусульманских этносов), у которых не было ни пролетариата, ни интеллигенции, или же было только последнее.
В отличие от Запада, где социалистам обычно приходилось бороться за отделение рабочего движения от опеки соперничающих демократических формирований, социалисты в царской России с самого начала имели фактическую монополию среди организованных рабочих. В отсутствие политической свободы и парламентских институтов оставалось мало места для процветающего либерализма или его националистических эквивалентов.
Капиталисты в империи в целом оставались разобщенными по регионам, национальностям и отраслям промышленности; за частичным исключением Финляндии, большинство из них сосредоточились на частном накоплении, а не на политическом вмешательстве. Альфред Рибер отмечает, что немногие «попытки заложить основы для подлинной буржуазной партии в России» были «неудачными»3. Страх перед растущим рабочим движением имел тенденцию толкать капиталистов дальше в объятия царского государства. Как отмечает польский историк Феликс Тых, «социальные выгоды, которые буржуазия могла ожидать извлечь из демократической, буржуазной революции, были совершенно несоизмеримы с опасностями, присущими этой революции – столкновением с народными массами, которое могло стать угрозой для буржуазного господства»4.
Социалисты доминировали и часто полностью монополизировали антицарское оппозиционное движение. В Грузии, как заметил один наблюдатель, «марксистская идея оставалась единственным учителем народных масс»5. Особенно до 1905 года, а часто и значительно позже, националисты были изолированы и относительно не влиятельны. В целом, соотношение сил между социалистическими и не социалистическими оппозиционными тенденциями было более благоприятным для социализма на окраинах, чем в центре – это одна из причин, по которой революция 1905 года продвинулась дальше всего именно на периферии.
В таком контексте главным препятствием для распространения социалистического влияния редко были соперничающие политические идеологии или партии. Большее значение имели рабочая апатия, неграмотность, страх перед государственными репрессиями, межэтническая напряженность или народное «хулиганство». Возможно, самым серьезным идеологическим конкурентом была организованная религия, что обязывало марксистов вести борьбу с церквями за умы и сердца трудящихся. В свою очередь, религиозные лидеры широко критиковали секуляризм и политический радикализм. Так, собрание раввинов осудило социализм как противоречащий святому Пятикнижию, «которое повелело нам повиноваться его законам и указам правительства, где мы проживаем»6.
Хотя религиозные настроения оставались широко распространенными, политическое влияние основных организованных церквей было удивительно ограниченным, во многом из-за их тесной связи с утвердившим положением дел. Даже в сильно католической Польше, как замечает один ученый, «многочисленная социальная и политическая деятельность рабочих развивалась, за немногими исключениями, независимо от [церковного] влияния. Политическая организация рабочего класса складывалась вне церкви»7. Социалисты по всей России часто критиковали религиозные институты и лидеров, но не народные религиозные чувства как таковые. Например, Мусульманская социал-демократическая партия «Гуммет» резко осуждала бакинских улемов за их подчинение царскому государству, но она никогда не нападала на саму религию ислама8.
Хотя города доминировали в политической и экономической жизни России, население страны было подавляюще сельским. Волны модернизации начали преобразовывать сельскую местность в девятнадцатом веке, хотя и более медленными темпами, чем в городах. Крепостное право было отменено в 1861 году, что способствовало развитию социальной стратификации и мобильности в деревне. Более тесные связи с городской жизнью несли новые идеи, а также большее давление с целью производства на рынок. Такие процессы начали сказываться во всех регионах, но развитие сельского капитализма продвинулось дальше всего в западных окраинах, таких как Финляндия, Латвия, Литва, Польша, а также в некоторых районах Украины. В этих регионах наблюдался неуклонный рост капиталистического сельскохозяйственного производства с его рыночно-зависимым земледелием, устойчивыми капиталовложениями, использованием новых технологий и часто растущей зависимостью от наемного сельского труда.
С этой перестройкой пришло появление многочисленных слоев безземельных крестьян, которые обращались к работе по найму в крупных поместьях или к сезонной работе в городах. Например, немецкие помещики в Латвии преобразовали свои огромные имения в рыночно-ориентированные предприятия, и к 1904 году примерно 70% сельского населения было безземельным9. Центральная сельская Россия и большая часть Украины, с другой стороны, оставались погруженными в мелкое крестьянское производство. Менее подверженное рыночному принуждению и вытекающей из него классовой динамике, производство здесь оставалось ориентированным на потребление крестьян, а не на рынок. Торговые связи были слабее, а размер сельского пролетариата меньше; в центральной России земля находилась в общинном владении и управлялась через сельскую общину – институт, отсутствовавший почти во всех других районах империи.
На рубеже веков в сельской местности наблюдалось значительно меньше протестов, чем в городах. Поместные дворяне всех национальностей оставались центральной опорой самодержавия, и десятилетия прошли с момента последних крупных крестьянских восстаний в 1860-х годах. Хотя в 1902 году на Украине и в 1903 году в Грузии вспыхнули крестьянские волнения, вопрос о том, сможет ликрестьянское большинство соединиться с городским сопротивлением, оставался открытым на протяжении большей части периода до первой русской революции, а также в годы после её поражения.
Русский абсолютизм пытался сдержать растущую революционную волну с помощью сочетания репрессий и реформ. Акцент на том или другом сильно варьировался в зависимости от региона и прихотей местных властей. По сравнению с последующими авторитарными режимами двадцатого века, царский абсолютизм кажется несколько мягким и неэффективным. Действительно, империя была удивительно слабо полицеизирована – в 1897 году в ней было всего 100 000 полицейских, в то время как во Франции (где было втрое меньше людей) их было 142 000. Все это, однако, знание задним числом. В то время российский режим широко, и небезосновательно, воспринимался как жестокое полицейское государство. Основные политические свободы, всеобщее избирательное право и конституция отсутствовали, что вынуждало социалистические организации действовать нелегально. Охранка – царская тайная полиция, была обязана внедряться в эти организации и разоблачать их, что приводило к частым массовым арестам, тюремному заключению и ссылкам в Сибирь.
Крупные забастовки часто приводили к царским массовым убийствам рабочих, студентов и социалистов, динамика, которая узаконивала вооруженные ответные действия как среди радикалов, так и среди широких слоев рабочих. В марте 1902 года, например, на заводах закавказского портового города Батум вспыхнули массовые рабочие стачки, кульминацией которых стали столкновения с полицией, приведшие к 14 смертям, десяткам раненых рабочих и 500 арестам. Частичный список репрессивных потерь правительства только во время летней стачечной волны 1903 года включает Киев (11 убитых, 160 раненых); Закавказскую железную дорогу (18 убитых, 14 раненых); Батуми (двое убитых, двое раненых); и Николаев (18 раненых). В свете таких ужасов неудивительно, что, когда в 1904 году был убит министр внутренних дел В.К. фон Плеве, «почти везде, кажется, реакция была радостной и облегченной»10.
В то же время самодержавие предпринимало согласованные усилия для завоевания народной поддержки, разрешая некоторые легальные издания (включая журналы «легальных марксистов»), поощряя поддерживаемые государством профсоюзы и предоставляя ограниченные избирательные права для средних и высших классов в органы местного самоуправления в некоторых частях империи. Финляндии даже была предоставлена широкая политическая свобода, национальная автономия и собственный парламент – исключительный контекст, который позволил финской социалистической партии действовать легально.
В конечном итоге подход царизма оказался неэффективным. Его репрессии не были достаточно жесткими, чтобы разгромить революционное движение, а его реформы были недостаточны для идеологической и социальной интеграции низших и средних классов в политическую систему. Репрессивные меры часто оказывались вредными, так как углубляли то самое инакомыслие, которое должны были подавить. В Грузии один помещик заметил в своем городе, что «там поставили жандарма. Пока он не приехал, никто никогда не интересовался политикой. Теперь ни о чем другом не говорят».
После того как волна массовых стачек прокатилась по Украине, Грузии и Азербайджану летом 1903 года, революционный взрыв казался неизбежным по всей империи. Эсдеки (социал-демократы) в Польше восклицали, что Россия находится «накануне политической революции». Марксисты в Киеве отмечали, что недавняя всеобщая забастовка подошла вплотную к баррикадной борьбе по всей Южной России; только отставание движения в Петербурге и Москве, утверждали они, предотвратило вспышку общеимперской антицарской революции. Со своей стороны, министр внутренних дел фон Плеве, как известно, пришел к выводу, что необходима «маленькая победоносная война», чтобы отвлечь внимание от растущих «внутренних неурядиц» России. Правительство рассчитывало, что его война против Японии, начатая в феврале 1904 года, сплотит население вокруг режима. Эти надежды оказались беспочвенными. Антивоенные протесты росли в течение всего года, особенно в Польше и Латвии. И в роковой день 9 января 1905 года правительственные войска открыли огонь по мирным демонстрантам в Санкт-Петербурге, высвободив народную революцию по всей империи.
1. Рабочее движение
Учитывая только промышленных рабочих, многие западные историки резко занизили размер рабочего класса в царской России. Но марксисты Второго Интернационала не рассматривали рабочий класс узко, только как фабричных тружеников. Каутский широко определял «рабочий класс» или «пролетариат» как тех, кто не владел никакой собственностью, с которой мог бы существовать (фабрики, малый бизнес, земля). Эта категория, таким образом, включала не только промышленных рабочих, но и наемных работников, таких как служащие в торговых заведениях, работники сферы услуг, например, парикмахеры, официанты и извозчики, и даже «образованных пролетариев», таких как интеллигенты, учителя и художники. Такой широкий подход определял перспективы и практику эсдеков по всей Российской империи11.
Обширные исследования российских историков показали, что только меньшинство наемных работников при царизме было занято в промышленности (обрабатывающее производство, горнодобывающая промышленность и строительство). Большинство было занято в качестве сельскохозяйственных рабочих, работников транспорта и связи, разнорабочих, домашней прислуги, служащих сферы услуг или конторских служащих. Если включить неиндустриальных наемных работников, то общая численность пролетариата по империи в 1897 году, по некоторым оценкам, достигала 12–14 миллионов – чуть менее 10 процентов от общей численности населения. Если добавить их семьи, то можно сказать, что значительно более высокий процент населения принадлежал к широко определяемому рабочему классу. Однако крупнейшим сектором неиндустриальных рабочих были сельскохозяйственные рабочие, которые часто одновременно занимались частным фермерством и обычно оставались в стороне от организованного рабочего движения.
Эсдеки того времени справедливо считали, что рабочий класс при царизме является социальным меньшинством. Однако отсутствие рабочего большинства не было отличительной чертой России – многие европейские страны оставались преимущественно сельскими и непролетарскими вплоть до 1940-х годов, что делало завоевание избирательного большинства для социализма гораздо более трудным, чем первоначально предполагалось, подталкивая большинство социалистических партий к смягчению своей политики и поиску новых союзников12.
Как и в Западной Европе, рабочее движение в России было сосредоточено в крупнейших городах. Здесь концентрация рабочих придавала им социальный вес и потенциальную политическую силу, которые имели тенденцию компенсировать их относительно небольшое количество в общей численности населения. Каждый город имел свою этническую и промышленную специфику, формировавшую контуры местного рабочего движения. Хотя центральная Россия была почти однородно русской, на окраинах национальное разнообразие было нормой в городах и их рабочих классах. Промышленная и городская жизнь здесь, как правило, стратифицировалась по этническому и национальному признаку, поскольку разные группы обычно жили в отдельных кварталах и работали либо в совершенно разных профессиях, либо в разных отраслях одной и той же промышленности.
Работники часто были другой национальности, чем их хозяева и начальники, тем самым обостряя классовую борьбу и придавая ей острые этнические измерения. Русское доминирование в местном и региональном управлении аналогичным образом придавало столкновениям с властями на окраинах двойной классовый и этнический характер.
Различные группы национальных окраин, такие как украинцы, грузины, латыши и литовцы, не имели собственного капиталистического класса и управлялись целиком другими этническими группами. В Прибалтике, например, немецкая элита управляла латышскими тружениками. Консервативный прибалтийско-немецкий писатель Астаф фон Транзе-Розенек сетовал, что «тот факт, что “правящий класс” принадлежал к чужой нации», помогал агитаторам «обострять существующие социальные противоречия»13. В Грузии, аналогично, большинство владельцев фабрик были армянами, а большинство рабочих – грузинами, что побудило одного наблюдателя заметить, что «никакая связь не объединяла представителей капитала с народными массами и, следовательно, они не могли оказывать на них никакого политического влияния»14.
Напротив, национальные отношения на Украине – где крупные города были преимущественно населены русскими, евреями и ассимилированными украинцами – создавали больше проблем для политики классовой борьбы. По словам одного украинского марксиста, русификация городского украинского этнического рабочего класса «культурно изолировала его от сельского пролетариата, что, безусловно, нарушало единство рабочего движения на Украине и замедляло его развитие»15.
Модели мобилизации и организации для различных слоев рабочего класса были удивительно единообразны по всей империи. Неспособность царского режима эффективно интегрировать рабочих идеологически или социально, шаткость рабочих организаций, отсутствие парламента или консервативной рабочей бюрократии – все это способствовало сильной тенденции к массовой воинственности и «стихийности», то есть действиям, инициированным и руководимым рабочими независимо от каких-либо формальных рабочих организаций. До 1905 года рабочие выступления при царизме были, как правило, локальными, мелкомасштабными и «экономическими» (направленными против хозяев, а не государства). В период с 1895 по 1899 год, например, 95% стачек велись вокруг экономических требований16.
Эти повседневные выступления, инициируемые чаще всего без какой-либо социалистической агитации, составляли необходимую основу для роста организованного социализма. Хотя экономическая борьба часто касалась заработной платы и рабочего времени, требования гуманного обращения и достоинства также были распространены. «Первое, что мы хотим сделать, это напомнить всему обществу и нашим работодателям, что мы все люди», – заявляли рабочие в Лодзи17. Рабочие часто требовали, чтобы администрация обращалась к ним на «вы», а не на «ты», используемое для детей и прислуги. Другие боролись за прекращение их досмотра и инспекции администрацией – практики, которая часто приводила к широко распространенным сексуальным домогательствам работниц.
Эта элементарная борьба двигала вперед расширение прав и возможностей рабочих и их радикализацию. Одна еврейская работница вспоминала свою личную эволюцию после того, как она и ее коллеги противостояли грубой жене владельца фабрики: «Оправившись после драки, я почувствовала, что я не одна, и я почувствовала силу рабочих. До тех пор я думала, что хозяева могут делать с нами все, что захотят, но теперь я знала, что это не так»18. Исследование Инны Штаксер личных писем еврейских рабочих-активистов показывает, что «основной эмоцией во всех источниках была гордость за то, какими людьми они стали. … В то время как экономические выгоды, которые часто завершали трудовые споры, были недолговечными, гордость, самоуважение и сила, достигнутые через солидарность с другими, сохранялись»19.
Хотя большинство рабочих в дореволюционный период держались в стороне от марксистских организаций, возникла устойчивая и растущая сеть рабочих социалистических активистов. Вплоть до революции 1905 года рабочие движения на окраинах становились значительно сильнее, чем их аналоги в центральной России. Из уличных демонстраций в империи с 1895 по 1900 год, например, только 3из 59 прошли в центральной России, в то время как 25 произошли в Польше, 9 в Прибалтике, 9 на Украине, 7 в Белоруссии и 6 в Финляндии20. Волна всеобщих стачек летом 1903 года была сконцентрирована почти исключительно на «Юге» России, то есть на территории современных Украины, Азербайджана и Грузии. А нерусские марксистские партии в этот период обычно были намного крупнее своих русских товарищей – например, численность еврейского Бунда была почти в три раза выше, чем всех российских социал-демократических организаций вместе взятых21.
К 1903–04 годам польские, еврейские, литовские, латышские и финские социалисты уже вышли за рамки разрозненных кружков и построили партии, централизованные на региональном уровне, насчитывающие десятки тысяч членов. Отражая социальную и географическую дистанцию между различными народами, жившими под властью царского государства, эти партии возникли и сложились отдельно друг от друга. Российские социал демократы оставались гораздо меньше и более атомизированы. Но их концентрация в экономическом и географическом нервном центре имперского режима – в сочетании с тем фактом, что русский был языком межнационального общения страны – продолжала придавать им непропорционально большое влияние на политическую жизнь.
Вопреки распространенному сегодня предположению, что наиболее угнетенные слои населения являются наиболее революционными, рабочие и социалистические организации последовательно черпали своих членов из верхних слоев рабочего класса – относительно квалифицированных, грамотных и хорошо оплачиваемых. Пролетарские кадры социал-демократических партий при царизме обычно были мужчинами-ремесленниками и квалифицированными рабочими в промышленности. Только в пиковые моменты массового подъема более широкие слои имели тенденцию вступать в революционные ряды. Отмечая это явление, Ленин заметил, что «История рабочего движения всех стран показывает, что раньше всего и легче всего воспринимают идеи социализма наилучше поставленные слои рабочих»22. Такие взгляды в ту эпоху считались само собой разумеющимися, поскольку они точно соответствовали политической динамике по всей империи и Европе. Историк Илга Апине отмечает, что в Латвии, регионе России, где рабочий класс был материально наиболее обеспечен, это относительное преимущество не было препятствием для радикализации:
Активное участие латышских рабочих в революционном движении не было результатом нищеты и отчаяния. Вульгаризированная марксистская интерпретация, что чем ты беднее, тем более революционным ты будешь, не подтвердилась латышским опытом. … Образованные, уверенные в себе латышские рабочие принимали участие в революции, потому что они не принимали несправедливость, отсутствие политических прав, социальное и национальное угнетение23.
Низшие слои рабочей иерархии обычно было труднее всего организовать, так как большая нестабильность, более сильные связи с деревней и более низкая грамотность создавали значительные препятствия для коллективной организации. Большинство эсдеков, как мужчин, так и женщин, таким образом сосредоточили свои усилия на вербовке верхних слоев рабочего класса. Эта динамика, в свою очередь, иногда приводила к снисходительному подходу к неквалифицированным «темным» массам рабочих, особенно когда они были другого пола или национальности, чем квалифицированные рабочие24. Построение классового единства на практике оказалось более трудным, чем провозглашение его необходимости.
Часто эта иерархическая стратификация совпадала с этничностью и полом. Этнически русские рабочие, например, имели непропорциональный вес в революционной борьбе империи не только из-за своего местонахождения в имперской столице, но и потому, что они доминировали в квалифицированных профессиях (металлообработка, железные дороги и т.д.), которые служили центральной социальной базой для рабочего движения. Украинские и мусульманские наемные работники, а также работающие женщины всех национальностей обычно были оттеснены на низшие ступени рабочей иерархии и были не представлены внутри организованного рабочего движения. Цецилия Бобровская вспоминала, что во время ее работы организатором в Баку «нам даже в голову не приходило вести агитацию среди [работниц]; дело казалось таким неблагодарным. К тому же было так много другой работы, с которой мы едва справлялись, что агитация среди женщин была отложена до более благоприятных времен»25.
Низшие слои пролетариата были почти всегда менее организованы, но это не означало, что они всегда были менее воинственны. На протяжении 1890-х годов, например, работницы текстильной промышленности играли преобладающую роль в крупных массовых стачках по всей имперской России. В мае 1892 года десятки тысяч неорганизованных польских рабочих в текстильном центре Лодзи, «польском Манчестере», бастовали против плохих условий труда и национальной дискриминации. Они маршировали по улицам, пели патриотические песни, символически избрали портного «польским королем» и вступили в столкновения с армией и полицией, что привело к гибели сотен рабочих, десяткам раненых и арестованных. Вдохновленная «Лодзинским восстанием», Польская социалистическая партия была сформирована позже в том же году в Париже. Возникновение массового рабочего движения в Прибалтике приняло сходную форму: в мае 1899 года Латвия была потрясена «Рижским бунтом» – экономической борьбой работниц текстильной промышленности, которая спровоцировала городские забастовки и жестокие столкновения с вооруженными силами.
Перед лицом таких волненийцарский режим предпринимал более активную политику интеграции и умиротворения рабочего класса. Правительство вскоре разрешило ограниченные формы аполитичной рабочей организации, такие как общества взаимопомощи, культурные ассоциации и санкционированные государством «полицейские профсоюзы» во главе с начальником жандармерии Сергеем Зубатовым. Но эти уступки оказались недостаточными для эффективного кооптирования рабочих или их лидеров. После того как рабочие начали выходить за допустимые рамки этих легальных организаций, режим закрыл их26.
Из-за этих самодержавных условий умеренная социал-демократия среди рабочих и их представителей была гораздо менее распространена, чем в Западной Европе. Как отмечает Эдвард Эктон, «царская политическая система была критическим фактором, отличавшим опыт российского рабочего класса от опыта его западных аналогов. Перспективы вступления рабочего класса на реформистский путь в предвоенные годы, следовательно, зависели от перспективы либерализации политической системы»27.
Русский абсолютизм способствовал росту пролетарского радикализма в беспрецедентной степени, создавая исключительно благоприятные условия для продвижения революционного социализма.
Отсутствие демократии значительно подрывало какие-либо популярные ожидания того, что интересы рабочих могут быть реализованы в рамках существующих государственных институтов. Царский чиновник в Грузии типично сетовал на соответствие между доктриной классовой войны социалистов и народными пролетарскими настроениями: «эта пропаганда не имела бы такого сильного влияния, если бы злое семейство социалистических учений не падало на такую благодатную почву»28.
Самодержавные условия оказали глубокое влияние на политическую ориентацию социалистов имперской России. Рабочие и рабочие организации не сталкивались с теми же интеграционными давлениями, которые буржуазная демократия оказывала на их коллег на Западе. В других местах необходимость победы на выборах и принятия пролетарских реформ в парламенте приводила социалистов к частому смягчению своих требований или компромиссам с несоциалистическими политическими течениями. И хотя формальная позиция большинства западных социалистических партий оставалась ориентированной на классовую борьбу и революционный разрыв, партийная практика, особенно в руководстве, все более ориентировалась на классовое примирение и постепенное проникновение в существующее государство. Как это часто бывает, практика предшествовала теории. В 1904 году Роза Люксембург утверждала, что буржуазный парламентаризм «является рассадником всех оппортунистических тенденций, существующих ныне в западной социал-демократии». Она заключала, однако, что «ситуация совсем иная в царской России», так как «там нет буржуазного парламента»29.
Ведущие рабочие лидеры на Западе были не единственными в рабочем движении, чьи цели были гораздо скромнее революционного завоевания власти. Умеренный социализм находил готовую социальную базу среди широких масс рабочих, которые, понятно, надеялись, что значительные улучшения в их жизни могут быть достигнуты мирным путем через создание профсоюзов и работу в рамках существующей избирательной системы. В десятилетия перед Первой мировой войной неуклонный рост рабочего движения и завоевание важных демократических и экономических завоеваний делали этот путь жизнеспособным.
Но всеобщее избирательное право все еще было редкостью по всей Европе. За пределами Франции, Британии и Швейцарии влияние либералов на рабочих и общество было все еще слабым. Только после Второй мировой войны развитые государства всеобщего благосостояния, а также рутинизированные производственные отношения стали нормой. Таким образом, не следует преувеличивать степень интеграции рабочих в капитализм до 1914 года30. Организованный массовый радикализм был особенно выражен в конституционных монархиях с «низким уровнем включения», таких как Германия и Финляндия, где политические свободы и парламентские полномочия были относительно ограничены, контекст, который подрывал давление сверху и снизу в пользу классового компромисса, одновременно предоставляя социалистам пространство для накопления организационной и электоральной силы31.
Возможно, самым нетипичным аспектом рабочего движения России было отсутствие кристаллизовавшегося слоя рабочей бюрократии. Как отмечает С. А. Смит, в России «отсутствие укоренившейся рабочей бюрократии чрезвычайно облегчило развитие революционного социалистического рабочего движения»32. Если во времена социальной стабильности в буржуазно-демократических политических системах существовало относительное соответствие между умеренными взглядами рабочих лидеров и широкими массами рабочих, то то же самое не было верно в моменты интенсивной классовой борьбы. Многочисленные историки задокументировали, как профсоюзные и партийные бюрократии в Германии и за ее пределами реагировали на массовые подъемы, приглушая воинственность и направляя рабочих в приемлемые рамки парламентаризма и умеренного тред-юнионизма. По всему миру такие рабочие лидеры играли значительную роль в поддержке капиталистического правления в самые глубокие моменты его кризиса33.
В отличие от западных социалистических партий, нелегальные партии эсдеков и рабочие организации в царской России были крайне нестабильны. Снова и снова они разгонялись царской полицией, и их приходилось отстраивать заново с нуля. Эта ситуация имела серьезные последствия для судьбы революционного движения, так как она предотвратила возникновение значительной касты штатных партийных, профсоюзных и парламентских функционеров. Подобным образом, нелегальные условия не позволяли партиям в империи создать широкую членскую базу из относительно неактивных членов – динамика, которая обеспечивала рабочую бюрократию в Западной Европе значительной частью ее внутренней рядовой базы. Только в Финляндии, с ее легальным социалистическим движением, рабочая партия при царизме пережила рост крупного организационного аппарата штатных работников.
Перед лицом царского абсолютизма некоторые марксисты время от времени высказывали мнение, что социалистический «оппортунизм» никогда не сможет укорениться внутри России. Как мы увидим в следующих главах, такие утверждения были преувеличены. После деморализующего поражения революции 1905 года значительные течения умеренного социализма в конечном итоге возникли. Возвышение правых социал-демократов над их радикальными соперниками в таких регионах, как Польша и Украина, иллюстрирует важный момент: влияние самодержавного контекста само по себе не гарантировало сохранения гегемонии революционного социализма внутри рабочего класса. Но отсутствие парламентского правления и политической свободы в целом делало социал-демократические партии в самодержавной России более радикальными как на словах, так и на деле, чем их сестринские организации на Западе.
2. Уникальное влияние ортодоксального марксизма
В отличие от большей части Западной Европы, марксистская теория была признанным руководством к действию для подпольных социалистических партий в России вплоть до революции 1905 года. По всей империи социалистические активисты и лидеры были глубоко вовлечены в ортодоксальный марксизм и привержены ему, а самым влиятельным его представителем был К. Каутский.
Трудно переоценить исключительную степень важности Каутского в царской России, как в центре, так и на периферии. Как убедительно продемонстрировали М. Дональд и Л. Ли, Каутский оказал огромное влияние на Ленина и большевиков34. Но это влияние было столь же сильным среди нерусских марксистов и их партий. По словам одного еврейского социалиста, Каутский был «в наших глазах прямым наследником и самым авторитетным интерпретатором марксизма». Сам Каутский отмечал, что его «самые верные читатели» находились в царской России35. «Die Neue Zeit» («Новое время»), немецкоязычное теоретическое обозрение под редакцией Каутского, было самым влиятельным журналом для эсдеков империи. А во второй половине 1905 года в империи было опубликовано не менее 266 000 экземпляров работ Каутского, что является самым высоким показателем среди всех политических писателей. По другой оценке, к 1907 году в России было издано более миллиона его работ36.
Нигде в мире, включая Германию, работы Каутского не были более популярны и влиятельны, чем на землях, управляемых русским царизмом. Аномальный характер этого развития следует подчеркнуть, поскольку описания марксизма Второго Интернационала обычно упускают из виду неоднородность социал-демократических партий той эпохи. Будучи далеко неоднозначными продуктами какой-то конкретной теории, рабочие партии по всему миру были пестрыми проявлениями самых разных траекторий рабочих и радикальных движений в различных странах, с широким разнообразием политических традиций, культур и опыта, сформированных прагматическими адаптациями к организации в условиях различных политических режимов.
На протяжении XIX и начала XX веков различные течения немарксистского социализма (утопизм, кооперативизм, лассальянство, христианский социализм, бланкизм и т.д.), радикальный республиканизм, анархизм, революционный национализм, а также не социалистические идеи смешивались в разных пропорциях внутри социалистических движений мира. Чаще всего члены партии и лидеры были смутно определяемыми социал-демократами, не приверженными марксистской теории как таковой или революционной социал-демократии в частности. Это политическое разнообразие было как причиной, так и отражением более низкого влияния ортодоксального марксизма за пределами царской России.
Партии Российской империи, конечно, также неизбежно отражали различные контексты и традиции своих соответствующих регионов и народов. Но влияние марксистской ортодоксии при царизме было в целом гораздо выше. В то время как социалистические партии по всей Европе часто прослеживали свои политические корни и традиции до 1860-х или 1870-х годов, социалистические партии при царизме строились с нуля в 1890-х и начале 1900-х годов – то есть в момент, когда марксизм был идеологически на подъеме, часто даже модным. Большинство партий в империи были основаны на ортодоксальной основе и сталкивались с небольшой радикальной конкуренцией. Цитируя грузинского большевика Филиппа Махарадзе, «у нас марксистское направление не должно было бороться за гегемонию среди рабочего класса ни с каким другим видом течений, как это имело место в других странах»37. На рубеже веков политический национализм был крайне слаб, русское народничество практически рухнуло, а сильные либерально-демократические течения отсутствовали.
В большинстве европейских стран рабочее движение отражало накопленные традиции десятилетий организации ремесленников и цеховых рабочих. Напротив, быстрая индустриализация царской России в сочетании с абсолютистскими условиями означала, что ее городской пролетариат состоял в основном из недавних выходцев из деревни, не имевших предшествующего опыта политической и рабочей организации. Как заявляла Революционная украинская партия в 1903 году, «украинский пролетариат силен и здоров своей молодостью – и тем, что у него нет традиций»38.
Более того, острота антицарской борьбы и вес революционной интеллигенции внутри этих партий способствовали интенсивному изучению работ Каутского. А государственные репрессии препятствовали развитию нелегальных социалистических партий России (в отличие от германской СДПГ) не-теоретической бюрократии и/или рыхлых членских структур, включавших многих рабочих, относительно не приверженных социалистической политике. В австрийской социал-демократии, для сравнения, один активист жаловался на «обычай, согласно которому любой, кто имеет смутное представление о том, что такое социал-демократия, любой, кто на каких-то выборах заполняет свой бюллетень именем социал-демократического кандидата, любой, кто приходит на собрание, кто аплодирует оратору и голосует за резолюцию, без дальнейших церемоний считается социал-демократом»39. По всем этим причинам ортодоксальный марксизм нелегальных партий эсдеков Российской империи был достаточночистым.
Изложение Карлом Каутским Эрфуртской программы 1891 года быстро стало самым читаемым текстом в международном марксистском движении, обучая первые поколения организованных эсдеков по всему миру. Практически все партии в империи строили свои платформы по ее образцу. В Латвии, например, Эрфуртская программа составила существенную политическую основу для рождения ее социал-демократической партии. В 1893 году поэт и социалист Янис Райнис отправился в Цюрих, затем в Берлин и контрабандой провез работы Маркса, Энгельса и Каутского обратно в Латвию в тайном отделении своего чемодана. Вскоре после этого он опубликовал обширные выдержки из Эрфуртской программы – документа, который, как отметил ученый Иварс Иябс, «служил главным идеологическим краеугольным камнем латышской социал-демократии»40. Латышский лидер эсдеков Петерис Стучка позже вспоминал: «Было согласие по Эрфуртской программе – и этого было достаточно»41.
Украинская социал-демократическая рабочая партия аналогичным образом приняла в качестве своей программы весь теоретический раздел Эрфуртской программы, заявив, что она является «наилучшим и наиболее полным выражением теоретических взглядов международной революционной социал-демократии»42. Только на польском языке до 1911 года было издано восемь отдельных изданий «Эрфуртской программы» Каутского. И подобно многим другим нерусским социалистическим организациям в империи, первыми двумя теоретическими работами, переведенными и изданными еврейским Бундом, были «Эрфуртская программа» Каутского и «Манифест Коммунистической партии» Маркса43.
Работы Каутского читались шире, чем труды основоположников марксизма. В этот период количество изданий работ Каутского в империи было примерно вдвое больше, чем Маркса, и более чем в пять раз превышало количество изданий Энгельса44. В Финляндии «Эрфуртская программа» была издана в 1899 году, в то время как «Манифест Коммунистической партии», первый финский перевод Маркса, вышел только в 1906 году. Количественный анализ ранних социалистических публикаций в Финляндии, проведенный одним ученым, заключает, что «первый и самый главный момент, который следует отметить, – это подчиненное положение классиков марксизма по отношению к Каутскому»45.
Но социалисты империи никоим образом не считали себя «каутскианцами». Скорее они рассматривали Каутского как главного защитника революционной социал-демократии – традиции, установленной Марксом и Энгельсом и сформулированной рядом последующих социалистов по всей Европе.
Каутский был особенно влиятелен по всей имперской России, потому что интерес к революционной политике был особенно высок. Социалист в Варшаве вспоминал свое первое вовлечение в подростковом возрасте: «О Марксе еще не могло быть и речи. Мне нравился Каутский … из-за его борьбы против ревизионистов и из-за его защиты исторической необходимости социальной революции»46. На окраинах царской России, как и в центре, наиболее радикальные активисты и партии обращались к его стратегиям и стремились реализовать их на практике.
Работы Каутского оказали большее влияние в Российской империи, чем в самой германской социал-демократической партии. Тем не менее, теории Каутского часто представлялись как причина или отражение отказа германской партии от революционной политики, кульминацией которого стала ее поддержка Первой мировой войны и срыв Германской революции. Эти более поздние события отбрасывают длинную тень назад, серьезно искажая природу дебатов и динамику предшествующих лет. Тот факт, что сам Каутский после 1909 года совершил поворот вправо, в конечном итоге подчинившись бюрократии СДПГ и пересмотрев многие свои прежние позиции, также затемнил радикальное содержание его ранней стратегии.
В 1957 году Эрих Маттиас выдвинул влиятельный тезис о том, что «каутскианство» было реформистской идеологией, в значительной степени ответственной за интеграцию СДПГ в
капиталистическое общество. Эта концепция продолжает широко приниматься и сегодня47. Но она фундаментально неверно диагностирует содержание и эволюцию политики Каутского и неубедительно смешивает их с дрейфом СДПГ вправо. В действительности, руководство германской партии, по крайней мере с 1906 года, состояло не из «каутскианцев», а из слоя штатных функционеров, которые пренебрежительно относились к социалистической теории вообще и к работам Каутского в частности. Как объяснил Жильбер Бадиа, «новое руководство партии (и в еще большей степени профсоюзов) демонстрировало безразличие, более того, растущее недоверие к “политической теории” и к тем, кто выдвигал ее на первый план»48. К 1910 году политическое влияние Каутского на партийных форумах резко пошло на убыль.
Неприятие риска германской партийной бюрократией СДПГ в сочетании с ее особыми структурными интересами как касты функционеров способствовало неосознанной адаптации к буржуазному государству. В периоды относительной социальной стабильности рабочая бюрократия могла балансировать между своей политической умеренностью и продолжающейся поддержкой классовой борьбы в контролируемых рамках. Но когда германский правящий класс потребовал, чтобы организованное рабочее движение поддержало войну в 1914 году и поддержало режим в 1918–1919 годах, высшие партийные и профсоюзные лидеры не захотели рисковать последствиями оппозиции.
Обвинять теории «марксизма Второго Интернационала» в дегенерации западной социалистической практики – значит затемнять глубокие социальные корни этого процесса, а также тот важный факт, что многие лидеры европейских социалистических партий к 1914 году уже в подавляющем большинстве отвергли или отбросили ортодоксальный марксизм. И наоборот, абсолютистские условия усиливали способность социалистических партий в имперской России переводить революционную теорию Каутского в революционную практику.
3. Социалистические политические культуры
Прежде чем углубиться в большие стратегические вопросы, стоявшие перед социалистическими партиями Российской империи, полезно обрисовать общие аспекты их субкультур. Общая политическая программа составляла основу всех социалистических организаций, но межличностная динамика также определяла их внутреннюю сплоченность и периодические фракционные расколы. Вовлеченность в марксистские организации коренилась, вероятно, в не меньшей степени в культурной и эмоциональной динамике, чем в высокой политической теории. Партии становились одновременно и группами друзей, и культурными ассоциациями, и революционными боевыми дружинами. Социалисты часто жили друг с другом; революционные организации часто выступали в роли surrogate families (суррогатных семей)49. Авторы марксистских мемуаров почти всегда вспоминали важность личных отношений для рекрутирования, причем один активист отмечал, что «причина [присоединения к одной социалистической партии вместо другой] не всегда была хорошо продуманным идеологическим различием, а просто какие друзья первыми пригласили их присоединиться к своей группе»50. Исследование Хелены Николайсен личных сетей среди эсдеков империи продемонстрировало, в какой степени «формирование личных связей среди социалистов предшествовало индивидуальной приверженности марксистской идеологии и влияло на нее»51.
Молодость была главной характеристикой этих лично-политических сетей. Например, подавляющее большинство еврейских активистов, арестованных в Варшаве на рубеже веков, были в возрасте от 17 до 25 лет. В Лодзи 63,4% членов СДКПиЛ были моложе 28 лет; в РСДРП самой большой возрастной подгруппой были 20–24-летние. Отмечая трудности с вербовкой пожилых рабочих, один активист в Лодзи заключил, что молодые рабочие были «самыми энергичными, самыми просвещенными, самыми революционными»52.
Неудивительно, что распространение социализма часто принимало масштабы конфликта поколений. Внутри российской интеллигенции политизированная студенческая молодежь обычно была революционными социалистами, в то время как интеллигенты постарше имели тенденцию склоняться к более либеральным направлениям. В 1903 году сионистский лидер Хаим Вейцман сетовал на это социалистическое влияние: «Это ужасное зрелище … наблюдать, как большая часть нашей молодежи – и никто не назвал бы их худшей частью – приносит себя в жертву, как будто охваченная лихорадкой. … Дети открыто восстают против своих родителей»53.
Революционный подъем также шел рука об руку с художественным расцветом по всему Российскому государству. Литература, поэзия и музыка – все играло ключевую роль внутри социалистического движения. На митингах, демонстрациях и собраниях большинства партий песни были центральными – и помимо интернациональных стандартов, таких как «Интернационал» или «Марсельеза», у партий были свои собственные особые песни и гимны. Собрания еврейского Бунда обычно завершались пением партийного гимна «Ди Швуэ» («Клятва»), который начинался так:
(куплет (1) Братья и сёстры в труде и в беде,
Где б вы ни жили, услышьте везде!
Идёмте, идёмте, и знамя готово –
Овеяно гневом и от крови багрово!
Клянёмся, клянёмся на жизнь и на смерть!Припев:
(припев) Недра земные, вы слышите нас?
Звёзды небесные, видите нас?
Слезами и кровью клянёмся, клянёмся,
Клянёмся навечно здесь и сейчас.
(куплет 2) Клянёмся стоять за свободу свою,
Тиранов земли опрокинем в бою!
Клянёмся добиться достойной судьбы
Иль пасть, как герои, на поле борьбы.
Клянёмся, клянёмся на жизнь и на смерть!
(Перевод песни современный и взят со стены в ВК — прим. редакции)
Херш Мендель вспоминал, как он, будучи маленьким ребенком из рабочей семьи в Варшаве, познакомился с Бундом, когда его старшая сестра начала приводить домой новую группу друзей:
Они, естественно, тоже ходили танцевать каждую субботу, но их разговоры тем не менее начали касаться и других предметов. Они говорили о политике, о забастовках и, прежде всего, пели революционные песни. Первой песней, которую я услышал в их исполнении, была старая бундовская «Швуэ». Какое впечатление произвела на меня «Швуэ». Более того, это была первая революционная песня, которую я когда-либо слышал. Поэтому было совершенно естественно, что я представлял Бунд и революцию как одно и то же54.
Для многих радикалов художественное самовыражение рассматривалось и как средство, и как цель. Социализм представлялся обществом, которое освободит индивидуальное и коллективное человеческое творчество от каторжного труда рабов зарплаты. По словам польского марксиста Юлиана Мархлевского, «настанет время, когда каждый человек, без исключения, будет иметь право быть человеком, развивать все свои способности … искусство перестанет быть роскошью, оно станет аспектом нашей повседневной жизни, распространяясь на все сферы частной и общественной жизни»55.
Борьба за достижение этой «вдохновляющей» и «благородной» цели неизменно рисовалась в героических тонах. Казалось бы, бесконечный поток листовок провозглашал, что
«героический пролетариат» свергнет «злодейский» царизм, а затем и капитализм. По словам Аспазии, ведущей латышской поэтессы-социалистки, драматурга и феминистки:
Когда пробьет час, все те,
Кто были малыми, низкими, безвестными,
Выйдут на свет и станут героями56.
Продолжающиеся царские репрессии и государственное насилие также превратили жертвенность и мученичество в важные темы. Похоронные марши были распространенной формой массовых политических действий. Одна типичная латышская листовка эсдеков провозглашала:
Борьба за свободу народа требует от нас сейчас всей нашей энергии, нашей крови, наших жизней. Но мы идем в эту битву смело и радостно, потому что она принесет победу и освобождение всем рабам и слугам. Наступает славное революционное утро. Нет большего счастья в жизни, чем встать в ряды борцов за свободу, бороться и, если нужно, пасть под социал-демократическим знаменем. Однако победа за нами!57
У большинства партий были свои мученики, чьи жертвы вспоминались и прославлялись в последующие годы. Первая марксистская партия в империи, «Пролетариат», обрела мифический статус среди польских рабочих, когда ее высшие лидеры были арестованы и повешены царским государством в 1886 году. Ожидая казни, лидер партии Станислав Куницкий отправил из тюрьмы свое трогательное последнее завещание «Братьям-рабочим»: «Мы знаем, за что умираем, за что отдали свою жизнь. Теперь ваша очередь, братья, позаботиться о том, чтобы мы не отдали свои жизни напрасно. Мужества и упорства!»58. Глава партии Людвик Варынский в коллективном письме с другими заключенными выразил схожее чувство: «Не дайте умереть делу, и если у вас есть силы, не прощайте палачей. Пусть враг знает, что трудовой народ, однажды пробужденный, не прекратит борьбу до победы»59.
Хотя ортодоксальные социалисты отвергали «утопически-социалистическое» представление о социализме как о моральном, а не классово-борческом проекте, марксистская массовая агитация и политические субкультуры были глубоко проникнуты моральными нормами и риторикой. Листовки ухватившись за общую боль всего трудового народа взывали к самым высоким чувствам рабочих и и одновременно обличали капиталистов и правительственных чиновников как «злых», «тиранических», «кровопийц» и «монстров»60. Общая мораль разделялась социалистами по всей империи. Этот коллективистский этос подчеркивал, что индивидуальное освобождение и самовыражение могут быть завоеваны только через коллективную борьбу и организацию. О ранней финской социал-демократии Яри Эрнрот отмечает: «Эгоистичный индивидуум должен быть подавлен в пользу морально чистого борца за международное рабочее движение»61.
Поскольку пьянство, азартные игры, кутежи и драки долгое время составляли серьезные препятствия для социалистического влияния среди трудящихся, марксисты выступали против того, что они считали пороками классового общества, нарушающими поступательное движение революционного пролетариата. Пропаганда трезвости была особенно давней темой, причем монополия Российской империи на распространение и продажу алкоголя только добавляла ей политической остроты. «В царской России представление о трезвенниках как о смутьянах было настолько распространено, что настоящие революционеры иногда притворялись пьяницами, чтобы избежать обнаружения», – отмечает историк Лора Филлипс62.
В Финляндии рабочее движение и социал-демократия фактически возникли непосредственно из борьбы за трезвость, самого важного финского массового движения до 1905 года. «Рабочие хотят освободиться от оков, которые их тяготят: капитализма и порождаемой им торговли спиртным», – заявляла финская рабочая газета «Työmies» («Рабочий») в 1898 году63. В большинстве периодов такие настроения разделял лишь относительно небольшой слой организованных рабочих. Однако во времена массовых волнений они распространялись гораздо шире. В 1905 году фабричные рабочие в Риге, например, решили запретить пьянство – все нарушения штрафовались на сумму до трех рублей, которые использовались для покупки оружия для революции. Нападения на винные лавки, включая их физическое уничтожение путем поджогов, стали широко распространенной чертой революции 1905 года, в ходе которой по всей России произошло по крайней мере 1321 отдельных нападений на винные лавки и продавцов алкоголя64.
Конечно, практика часто расходилась с этими возвышенными идеалами, потому что социалистические активисты оставались сформированными тем обществом, которое они стремились ниспровергнуть. Приведем лишь один пример из многих: несмотря на сильное противодействие финского социалистического движения алкоголю, несколько его высших лидеров сами были алкоголиками, что приводило к многочисленным внутренним организационным конфликтам. И хотя социалистический коллективизм и целеустремленная политическая преданность были мощными двигателями революционного активизма, у них были и свои недостатки. Марксисты часто погрязали в чрезмерной фракционности против соперничающих радикальных течений, подрывая потенциал для создания единства действий против работодателей и государства. Внутренние партийные расколы, аналогично, почти всегда становились глубоко ожесточенными и травмирующими событиями с далеко идущими последствиями. Практически в одночасье близкие друзья могли стать врагами. Один участник раскола Революционной украинской партии в декабре 1904 года вспоминал, что «расхождение во мнениях оказалось глубоким. Давние друзья оказались по разные стороны баррикад. Это был буквально брат против брата, муж против жены»65.
Социалистические и церковные субкультуры были во многом весьма схожи. Хотя марксистские организации были последовательно светскими, в процессе стремления вытеснить религию как основную идеологию трудящихся, они впитывали и опирались на ключевые компоненты религиозной риторики и ритуалов. Революционные песни создавались на мотивы самых известных духовных гимнов; социалистические традиции, прежде всего Первомай, часто отмечались в соответствии с давними обычаями, связанными с церковью. Листовки эсдеков и массовая агитация опирались на религиозные метафоры и риторику. «Вера», «дух», «жертва», «вечная слава», «возмездие» и «избавление» – все это были распространенные революционные тропы. Типичная листовка Польской социалистической партии провозглашала, что «революция – это великое и святое дело освобождения народа от оков рабства, революционный акт – это героическая жертва, акт благородного мужества»66.
Религиозные группы и социалистические организации имели некоторые ключевые общие черты. В лучшем своем проявлении и те, и другие обеспечивали поддерживающее сообщество, смысл жизни и надежду на лучшее будущее. Однако их пути часто расходились в отношении средств достижения и природы этого желаемого будущего. Как объяснял один латышский социалист на бесплатных вечерних занятиях для рабочих в 1890-х годах, ключевой вопрос заключался в том, как «превратить эти мечты в реальность»67.
Примечания
1 Существует огромный массив литературы по политическому и социальному развитию Российской империи. Сведения для этой главы я почерпнул из Kappeler 2001.
2 Riga 2000, p. 84.
3 Rieber 1982, p. 319.
4 Tych 1970, p. 161.
5 Woytinsky 1921, pp. 51–2.
6 Cited in Tobias 1972, p. 257.
7 Żarnowska 1991, p. 316.
8 Swietochowski 1978, p. 120.
9 Kalnin̦š 1956, p. 44.
10 Judge 1983, p. 238. О насилии против рабочих в 1903 году см. Пушкарева 2011, p. 105.
11 См. Blanc 2016b.
12 О классовой структуре России см. Рашин 1958 и Иванова и Желтова 2004.
13 Transehe-Roseneck 1908, p. 79.
14 Woytinsky 1921, p. 50.
15 Юркевич 1917, p. 31.
16 Кирьянов 1987, p. 84.
17 Цит. по: Karwacki 1972, p. 294.
18 Цит. по: Shtakser 2014, p. 68.
19 Цит. по: Shtakser 2014, p. 148.
20 Kappeler 2001, p. 330.
21 Пушкарева 2011, pp. 198–201 и Андерсон 2010, p. 8.
22 Ленин 1899 [1960–65], p. 280.
23 Apine 2005, p. 11. Об авангардной роли высших пролетарских слоев по всей России и за ее пределами см. Jones 2005, p. 84, Acton 1990, p. 65, Glickman 1984, p. 156, and Post 2010.
24 Smith 1983, p. 200.
25 Bobrovskaya 1934, p. 109. О работницах при царизме см. Glickman 1984.
26 О раннем рабочем движении и политике государства см. Schneiderman 1976.
27 Acton 1990, p. 70.
28 Цит. по: Jones 2005, p. 101.
29 Luxemburg 1904. О сравнениях уровней интеграции рабочего класса в России и за рубежом см. Van der Linden 2003, pp. 23–41, and Vössing 2017.
30 О рабочих движениях по всей Европе см. Geary 1981 and Luebbert 1991.
31 Полезный сравнительный анализ того, как различные уровни включения труда в политические режимы формировали партии Второго Интернационала, см. Vössing 2017.
32 Smith 1983, p. 104.
33 О структурных корнях рабочего оппортунизма см. Offe and Wiesenthal 1980.
34 Donald 1993 and Lih 2006.
35 Kats 2012, p. 165; Каутский цит. по: Donald 1993, p. 248. Ссылки на Каутского повсеместно встречаются в первоисточниках и серьезных вторичных источниках о марксистах по всей имперской России. Небольшую выборку из последних см. Waldenberg 1972, pp. 19–32, Steenson 1978, p. 274, Sabaliūnas 1990, pp. 25, 28, and Naarden 1992, p. 198.
36 Larsson 1970, p. 258.
37 Цит. по: Rieber 2015, pp. 20–1.
38 Цит. по: Rieber 2015, pp. 20–1.
39 Цит. по: Steenson 1991, p. 201.
40 Ijabs 2012b, p. 185. Райнис хвастался, что «из моего чемодана выросло латышское социалистическое движение» (цит. по: Kalnin̦š 1956, p. 8). В Латвии и за ее пределами под «Эрфуртской программой» понимали как краткую программу СДПГ 1891 года, так и пространное изложение, опубликованное Каутским в следующем году. Я следую этому словоупотреблению.
41 Цит. по: Dauge 1958, p. 104.
42 Цит. по: Гермайзе 1926, p. 261.
43 Waldenberg 1972, p. 32 and Tobias 1972, p. 88.
44 Waldenberg 1972, p. 22.
45 Ehrnrooth 1992, p. 110.
46 Mendel 1989, p. 64.
47 Matthias 1957. О недавних формулировках этого тезиса см., например, Blackledge 2013.
48 Badia 1975, p. 140. Подробнее о растущей изоляции Каутского от руководства см. Steinberg 1967, p. 85, Gilcher-Holtey 1986, and Waldenberg 1972, passim.
49 Ury 2012, p. 105.
50 Kats 1956 [2012], p. 197.
51 Nicolaysen 1991, p. 27.
52 Samuś 1984, p. 70 and Ury 2012, p. 94. Цитата из Samuś 2013, p. 317.
53 Weizmann 1971, p. 301.
54 Mendel 1989, pp. 34–5.
55 Цит. по: Jakubowski 2007, p. 29.
56 Цит. по: Matiss 2000, p. 80.
57 Цит. по: Kalnin̦š 1956, p. 60.
58 Przedświt, January 1886.
59 Ibid.
60 О политических культурах сд см. Samuś 2013 and Shtakser 2014.
61 Ehrnrooth 1992, p. 576.
62 Phillips 1997, p. 29.
63 Цит. по: Sulkunen 1990, p. 215.
64 Miške 1955, p. 16 and McKee 1997, p. 332.
65 Цит. по: Гермайзе 1926, p. 256.
66 «Towarzysze robotnicy!», 22 May 1907, Odezwa Centralny Komitet Robotniczy Polskiej Partii Socjalistycznej (Lewicy) Warszawa, in Tych 1961a, p. 231. Социалистическое будущее также нередко называли «Царством Небесным». См., например, «Towarzysze Robotnicy!», 27 December 1905, Odezwa Komitet Centralny Pol. Par. Soc. «Proletaryat», Warszawa (Dokumenty życia społecznego, Biblioteka Narodowa). Подробнее о совпадении социалистической и религиозной культур и дискурса см. Chwalba 2007 and Ehrnrooth 1992, passim.
67 Цит. по: Millers and Stumbiņa 1965, p. 40.