Обзор публикаций марксистских и околомарксистских научных журналов
Apr 11, 2026
Капитализм продолжает расширять свои формы господства. Он проникает в новые сферы жизни, подчиняет себе координацию, коммуникацию, повседневность, заботу, данные, экологические ресурсы и даже сами способы мышления о будущем. Конечно, это расширение не устраняет его базовых противоречий, а, напротив, лишь переносит и перераспределяет их. Проблемы прибыльности, перенакопления, зависимости от внешних рынков, социальной дезинтеграции и экологического разрушения не исчезают, а лишь приобретают новые формы.
В центре внимания оказываются не только «кризисы» в узком смысле, но и механизмы их управления их протеканием. Цифровые технологии выполняют функцию инструментов регулирования и дисциплины. Государство — активный организатор условий накопления. Экологическая катастрофа — структурное следствие мир-системной иерархии. Способен ли сегодняшний горизонт мышления вообще выйти за пределы капиталистической формы общества?
Представляем второй выпуск наших обзорных статей. В нем мы покажем, как через разные эмпирические и теоретические сюжеты проступает единая логика позднего капитализма: системы, которая всё ещё способна к адаптации, но делает это через всё более глубокое обострение собственных противоречий.
Политэкономия
Sevignani S. О (пере)осмыслении капитализма посредством технологий цифрового регулирования / PROKLA. Journal of Critical Social Science, — Vol. 56(222), — PP. 19-39. — Ссылка (свободный доступ). — немецкий.
Современные цифровые технологии, включая искусственный интеллект, следует понимать не как просто «производительные силы», а как «технологии регулирования», которые распознают, прогнозируют и производят социальные закономерности. Это позволяет крупным технологическим монополиям усиливать иерархию и глубже проникать в сферы повседневной жизни.
Севиньяни опирается на теорию деятельности, чтобы показать: цифровые технологии замещают не физический труд, а когнитивные, координационные и коммуникативные стороны человеческой деятельности. Нейросети и алгоритмы машинного обучения выявляют скрытые структуры в данных, предсказывают вероятности и на основе этих предсказаний формируют поведение пользователей.
Автор вводит понятие «двойной артикуляции» капитализма:
- Вертикально — на вершине иерархии формируется «анти-рынок» (интеллектуальные монополии вроде Big Tech), который подчиняет себе конкурентный рынок и сферу материального производства.
- Горизонтально — капитал проникает в «внешние» сферы (репродукцию, заботу, повседневную жизнь) через «просьюмеризм»: пользователи потребляют, но при этом производят данные, которые становятся сырьем для обучения ИИ.
В финале статьи Севиньяни очерчивает контуры освободительной технологической политики. Разрушать интеллектуальные монополии, защищать «внешние» сферы от капиталистической экспроприации и развивать демократическое экономическое планирование как альтернативу рыночной координации.
Gunderson R. Charles W. & Fyock C. Глобальный капитал и вымирание земноводных: экологически неравноправный обмен с колониальной и неоколониальной Шри-Ланкой / Journal of World-Systems Research. — Vol. 31(2). — PP. 582-614. — Ссылка (свободный доступ). — английский.
Шри-Ланка занимает первое место в мире по числу зарегистрированных вымираний амфибий, а большинство оставшихся видов находятся под угрозой. Причину этого следует искать не в локальных факторах, а в глобальной структуре капиталистической мир-системы. Массовая вырубка лесов в Южном нагорье — регионе с большим разнообразием эндемичных видов (виды животных и растений, ограниченные в своём распространении чаще относительно небольшой географической областью) — началась при британском колониальном правлении с превращением земли в товар и созданием экспортно-ориентированных плантаций.
Колониальная администрация в XIX веке изъяла общинные земли, ввела частную собственность и создала плантационную экономику (кофе, чай, каучук). Это привело к уничтожению 84% лесного покрова к 1956 году. После обретения независимости неоколониальные отношения сохранились: внешний долг, программы МВФ и экспортная ориентация продолжают толкать страну к расширению плантаций и инфраструктурных проектов, которые уничтожают среду обитания амфибий.
Авторы применяют теорию экологически неравного обмена, показывая, что развитые страны и транснациональные корпорации извлекают выгоду из эксплуатации природных ресурсов Шри-Ланки, тогда как экологические издержки и риски вымирания видов остаются на острове. Без разрыва этих структурных отношений локальные меры по сохранению биоразнообразия будут недостаточны.
Webb B. Penney M. Состояние задолженности / Spectre. – 2026. – Ссылка (свободный доступ). – английский.
Недавняя турбулентность на мировых рынках облигаций усилила опасения по поводу стремительного роста государственного долга и его предполагаемых ограничений. Большая часть внимания сосредоточена на росте доходности казначейских облигаций США, крупнейшего в мире рынка облигаций. Эта тенденция не является единичным случаем: на других мировых рынках облигаций наблюдается резкое увеличение доходности, угрожающее стандартной инвестиционной модели — соотношению акций и облигаций 60/40. В Соединенных Штатах ежегодные расходы на обслуживание государственного долга, которые сейчас превышают военные расходы, стали политическим камнем преткновения.
Угрозы Дональда Трампа ввести тарифы, которые вновь разожгли опасения по поводу инфляции и вызвали шок в глобальных цепочках поставок в апреле прошлого года, наряду с его неудачной империалистической претензией на Гренландию, усугубили эти факторы. В популярном дискурсе постоянное падение доллара США также приводится в качестве доказательства «продажи Америки» и выхода из американских активов. Хотя паника по поводу платежеспособности государства преувеличена, признаки напряженности реальны, о чем свидетельствует недавнее понижение кредитного рейтинга США агентством Moody’s. Япония, еще одно государство, которому грозит понижение рейтинга, служит важным примером динамики суверенного долга, демонстрируя, что очень высокий уровень государственного долга не обязательно приводит к кризису.
В этом дискурсе часто упускается из виду возросшая роль государственного вмешательства в финансовые рынки по сравнению с кредитной системой для обеспечения ликвидности для частного накопления. Эта фискальная и монетарная стратегия сводится к «заимствованию у богатых людей, а не к обложению их налогами»
Является ли анархо-капиталистической экономическая программа Милея? / Viento Sur. – 31 Jan 2026. – Ссылка (свободный доступ). – испанский.
Экономический проект Милея подается как бунт против государства, бюрократии и «привилегий касты», но уже на первом приближении видно, что это восстание сугубо выборочное. Государство здесь вовсе не исчезает: оно просто перестраивается под иные задачи. Вместо универсальных социальных функций — обслуживание интересов крупного капитала, внешних кредиторов и экспортных групп. Там, где публике продают образ «свободы», на деле запускают старую и хорошо знакомую машину ортодоксальной стабилизации: сокращение расходов, приватизации, удешевление труда, демонтаж гарантий. Возникает сугубо идеалистическое представление, будто речь идет о победе некой чистой идеи рынка над «искажениями», хотя в реальности мы видим вполне земной передел власти и ресурсов. Демократией и не пахнет, снимается лишь священный ореол с государства как якобы всеобщего института и обнаруживается его вполне классовая начинка.
Представим себе корпорацию, которая объявляет «оптимизацию» ради эффективности: на верхних этажах — налоговые льготы, гарантии инвесторам и защита активов, на нижних — увольнения, заморозка зарплат и ликвидация социальных обязательств. Именно так и работает подобный порядок. RIGI в идеале должны работать как инструмент привлечения инвестиций, но фактически они напоминают особый правовой анклав для транснационального капитала: правила пишутся так, чтобы крупный игрок чувствовал себя хозяином территории, а общество — статистом.
Любопытно, что анархо-капиталистическая риторика здесь прекрасно уживается с очень конкретными государственными гарантиями для самых сильных. В конечном счете так ли уж для нас важно, называют ли это «свободой» или «модернизацией», если результат один и тот же — стратегические решения уходят туда, где избиратель уже ничего не решает? Главное в статье отнюдь не критика, показ того, как меняется структура экономики. Аргентину толкают к роли поставщика сырья, энергии, аграрной продукции и территории под инфраструктурный экстрактивизм, тогда как промышленная база ослабляется как ненужный балласт. А это уже имеет для людей куда большее значение, чем весь шум о дерегуляции. Меняется не набор лозунгов, а само место миллионов в общественном разделении труда. Отсюда, кстати, вытекает и новая социальная дисциплина: чем уже и примитивнее хозяйственная структура, тем легче делать труд дешевым, профсоюзы — беспомощными, а регионы — зависимыми от внешнего спроса и колебаний мирового рынка. Идеология здесь лишь оформляет этот процесс, подсовывая зависимость под видом «освобождения», а периферизацию — под видом национального спасения.
Поэтому практический вывод здесь должен быть трезвым. Не стоит спорить с мифом Милея на уровне красивых слов о свободе или несвободе — его нужно разбирать по материальному содержанию: кто получает гарантии, кто несет издержки, какая модель накопления закрепляется, и за счет какого класса она будет удерживаться. Перед нами не экзотический эксперимент без государства, а жесткая перенастройка государства под нужды корпоративной власти и внешней зависимости. Можно сколько угодно украшать это анархо-капиталистическими вывесками, но от этого деиндустриализация не становится прогрессом. Рынок рынком, а счет, как обычно, выставят снизу.
Karambakhsh P. Измерение мировой нормы прибыли: марксистский подход / Review of Radical Political Economics. – 2026. – PP. 1–20. – Ссылка (свободный доступ). – английский.
У Карабахша в статье важен сам угол зрения: он берет не отдельную страну, где статистику всегда можно списать на местную специфику, а мировую систему целиком. И картина получается довольно приземленная. Капитализм десятилетиями наращивает машины, инфраструктуру, технологические комплексы, цифровые надстройки, словом — весь тот массив капитала, который должен обеспечивать рост эффективности. Проблема в том, что новая стоимость по-прежнему завязана на живой труд, а его относительное место в системе сжимается. Отсюда и общий результат: мировая норма прибыли с 1950-х по 2019 год идет вниз, пусть и не по прямой линии, а с циклами, передышками и частичными отскоками.
Грубо говоря, перед нами огромная машина, которую хозяева все время пытаются сделать мощнее: ставят новые узлы, ускоряют процессы, усложняют конструкцию, выжимают из работников больше, удлиняют фронт эксплуатации. Некоторое время это помогает. В 1980–1990-е рост нормы прибавочной стоимости дал системе передышку и позволил частично восстановить прибыльность. Но парадокс в том, что сама гонка за техническим перевооружением постепенно подрывает тот источник, из которого прибыль вообще берется. В такой ситуации неудивительно, что каждый новый виток модернизации выглядит как спасение, а заканчивается очередным возвращением к старой болезни.
Особенно любопытно, как статья собирает эту тенденцию из нескольких кусков сразу. Снижается не только сама прибыльность, но и темпы роста отработанных часов; доля действительно производительного труда тоже сжимается, тогда как амортизация с 1980-х начинает забирать все более заметную часть созданной стоимости. Получается характерная для позднего капитализма картина: система усложняется, расходы на собственное воспроизводство растут, а база, из которой можно устойчиво извлекать прибыль, расширяется все хуже. Даже более прибыльные страны периферии не ломают эту логику. Китай долго работал как важный противовес общему сползанию, но по мере роста капиталоемкости сам все сильнее втягивается в ту же тенденцию.
Вывод у автора потому и звучит трезво, что он не обещает ни автоматического краха, ни чудесного самоисцеления. Перед нами скорее затяжная эпоха вялого накопления, более жесткой конкуренции и усиленного давления на труд, когда восстановление становится слабее, а нервозность — сильнее. Капитализм, разумеется, будет искать выходы: через новые технологии, через перестройку организации труда, через очередное наступление на зарплаты и социальные гарантии. Но сама проблема никуда не девается. Когда система все дороже обходится самой себе, разговоры о бесконечной эффективности звучат уже как плохая привычка.
d’Agostino G., Dunne J. P., Pieroni L. Военные расходы и тенденция нормы прибыли к понижению в Соединённых Штатах / Review of Radical Political Economics. – 2026. – PP. 1–16. – Ссылка (свободный доступ). – английский.
В статье рассматривается вопрос о военных расходах как универсальном лекарстве для капитализма. В массовом воображении все это выглядит почти героически: государство заказывает оружие, заводы загружаются, прибыль растет, экономика оживает. Авторы показывают куда более прозаическую картину. В послевоенные десятилетия, примерно до начала 1980-х, американские военные расходы действительно могли поддерживать норму прибыли. Но дальше этот механизм начинает сбоить. Дело в том, что изменилась структура накопления: старый военно-промышленный комплекс уже не работает как прежде, а привычная формула «пушки как мотор роста» начинает давать все меньше отдачи.
Когда у системы накапливаются трудности с прибыльностью, она может какое-то время заливать проблему деньгами через военный бюджет — примерно как корпорация, которая вместо перестройки бизнеса временно подкармливает себя крупным госзаказом. Пока заказ идет, касса шумит, подрядчики довольны, политический класс рассказывает сказки о национальной безопасности. Но по большому счету важен не сам размер военных трат, а их устройство. Авторы как раз показывают, что в более поздний период значение имела прежде всего доля военного потребления внутри этих расходов, тогда как общий военный груз уже не давал прежнего эффекта. Иными словами, сама машина войны осталась гигантской, но как средство поддержания прибыльности стала заметно менее надежной. В конечном счете так ли уж важно, сколько флагов развевается над этой системой, если ее экономическая полезность для капитала уже не та, что во времена холодной войны?
Отсюда открывается более глубокий сюжет. Милитаризм в капитализме — один из способов управлять противоречиями накопления: отвлекать ресурсы, дисциплинировать труд, создавать спрос там, где сама система его уже производит с трудом. Но статья как раз фиксирует момент, когда даже этот старый инструмент работает хуже. Финансиализация, технологическая перестройка, рост роли гражданских технокорпораций, изменение самой природы вооружений и безопасности — все это меняет внутреннюю механику американского капитализма. Поэтому перед нами уже не классическая сцена, описанная старой теорией permanent arms economy (постоянная экономика вооружений) , а более нервная и рыхлая конструкция, где военный сектор сохраняет политический вес, но уже не гарантирует прежнюю устойчивость прибыли.
Поэтому нельзя просто механически повторять, что войны и военные бюджеты всегда спасают капитализм от его кризисов. Исторически они могли выполнять такую функцию, но только в определенной конфигурации системы и только до определенного предела. Сегодняшняя американская экономика, судя по результатам статьи, живет уже в другой фазе: военный аппарат остается колоссальным, корпоративные интересы при нем никуда не делись, а вот способность всего этого хозяйства вытягивать общую прибыльность стала намного скромнее. Так что милитаризм никуда не исчез, просто теперь он все меньше похож на двигатель и все больше — на очень дорогую привычку системы, которая разучилась лечить свои болезни чем-то кроме новых счетов за вооружение.
Nicholas H., Nicholas B. Почему теорию цен в учебнике нужно отменить / World Review of Political Economy. – Vol. 16 (4). – 2025. – PP. 536-554. – Ссылка (свободный доступ). – английский.
В статье обосновывается, что эмпирическая и теоретическая несостоятельность современной количественной теории денег коренится не в частных допущениях монетаризма, а в фундаментальных основаниях неоклассической теории цены. Автор демонстрирует, что неоклассический подход изначально трактует цену отдельного товара как относительную (меновую) цену, абстрагируясь от денег, а деньги вводятся лишь на макроуровне как экзогенное средство обращения. Это неизбежно приводит к количественной теории общего уровня цен (P = M/Q) и объяснению макродинамики через механизм совокупного спроса и предложения (AD-AS), который внутренне противоречив. На основе теоретического анализа и эмпирических данных (включая опыт QE после 2008 года) автор приходит к выводу: последовательный отказ от количественной теории денег требует полного пересмотра неоклассической теории цены, а с ней и всей структуры учебников мейнстрима.
Lopes T.C., Marin L.H.C. Поглощая основную экономику: военная стратегия Оскара Ланге, направленная на уничтожение буржуазной политической экономики / World Review of Political Economy. – Vol. 16 (4). – 2025. – PP. 555-577. – Ссылка (свободный доступ). – английский.
В статье предлагается по-новому взглянуть на методологию экономиста Оскара Ланге, используя метафору антропофагии (культурного каннибализма). Авторы показывают, что Ланге не был ни эклектиком, ни «еретиком» в марксизме, а последовательно реализовывал стратегию «пожирания врага»: он не отвергал неоклассическую экономическую теорию, а намеренно поглощал её, переваривал, извлекая рациональные инструменты и очищая от буржуазной идеологии, чтобы затем использовать их в интересах рабочего класса. Такой подход отличал его от Маркса: Ланге действовал уже в условиях, когда маржинализм прочно доминировал в западной науке, поэтому он вступал с ним в прямую конфронтацию на равных, стремясь завоевать гегемонию в экономической теории, а не просто «снять» уходящую классическую школу.
На примере ключевого периода 1935–1945 годов авторы показывают, как Ланге совмещал академическую работу в США с активной политической деятельностью (включая роль неформального посредника между Рузвельтом и Сталиным по польскому вопросу). В своих трудах — от дискуссий о социалистическом расчёте до статей по кейнсианству и книги «Гибкость цен и занятость» — он использовал язык неоклассики, чтобы доказывать выводы, близкие марксизму, и раскалывать лагерь буржуазных экономистов. Центральным итогом стала его незавершённая «Политическая экономия», где Ланге попытался построить общую теорию экономических систем, различая универсальные законы (человек–природа) и исторически специфичные (капитализм, социализм), и на этой основе интегрировать полезный аппарат маржинализма в марксистскую теорию. Авторы заключают, что «лангевская антропофагия» — это не эклектика, а осознанная стратегия интеллектуальной войны, которая остаётся актуальной для современной дискуссии о социалистическом планировании и роли экономической науки.
Исторический материализм
Mouroux C. Что Латур делает с Марксом? / La Pensée. — Vol. 425(1). — 2026. — PP. 32-43. — Ссылка (платный доступ). — французский.
В статье утверждается, что размывание Латуром границ между человеческими и нечеловеческими способами действия, вместо того чтобы представлять собой философскую революцию, является значительным сдвигом в релятивизм. Эта гибридность, внесенная в некоторые марксистские идеи, вместо того чтобы предложить необходимое обновление в отношении реальной роли внечеловеческой природы в накоплении капитала, рискует спутать материалистический аналитический и стратегический компас, в нашем случае, в сторону основных стран капитализма.
Root L. Ненатализм / Spetre. – 2026. – Ссылка (свободный доступ). – английский.
Пронатализм — идеология, утверждающая, что рождаемость слишком низка и должна быть повышена путем проведения политики, побуждающей людей к рождению детей, — переживает настоящий культурный подъем в Соединенных Штатах. После десятилетий аномально высокого уровня рождаемости в США по сравнению с аналогичными странами Европы и Восточной Азии, он, наконец, начал серьезно падать в 2008 году и с тех пор продолжает снижаться из года в год (за исключением небольшого подъема после начальных этапов пандемии COVID-19).
Это продолжающееся снижение приводит к ежегодной панике по поводу состояния рождаемости в Америке и к подъему культурного движения «наталистов» — альянса правых расистов, женоненавистников, евангельских христиан и странных философов-правителей из Силиконовой долины. Возможно, предсказуемо, что дискуссия достигла апогея, поскольку крайне правые вернулись к власти, а Дональд Трамп (самопровозглашенный «президент оплодотворения»), Джей Ди Вэнс и их окружение придали движению авторитет и государственную власть.
Научный социализм
Soares M., Argüello S. Создание утопии: Заметки о противоречиях в марксистских концепциях / Capital & Class. – 2026. – PP. 1-18 . – Ссылка (свободный доступ). – английский.
В эпоху, отмеченную глобальной гегемонией неолиберального капитализма и растущей популярностью крайне правых, язык утопии вновь стал предметом научных и политических дискуссий, иногда вступая в диалог с марксистскими позициями. Тем не менее, дискуссия сводится к вопросу о том, выводит ли такой язык нас за пределы капиталистических социальных отношений или ограничивается лишь либеральными амбициями.
Чтобы прояснить это противоречие, статья сначала возвращается к двойственной позиции Карла Маркса и Фридриха Энгельса в отношении утопизма, подчеркивая как их принципиальный скептицизм по отношению к спекулятивным планам, так и их убежденность в том, что утопия, как коммунистический горизонт, необходима для революционной практики. Затем она анализирует работы трех авторов, находящихся под влиянием марксистских концепций, которые недавно возобновили дискуссию об утопии: «реальные утопии» Эрика Олина Райта, сформулированные в рамках аналитического марксизма; «практические утопии» Майкла Альберта, основанные на либертарианско-социалистических течениях; и «конкретные утопии» Аны Сесилии Динерштейн, которая заимствует концепцию предвосхищающего сознания Эрнста Блоха из автономистского марксизма.
Конечная цель исследования – установить не только различия между этими тремя точками зрения, но, прежде всего, степень их соответствия марксистской концепции утопии, сформулированной в классическом марксизме. Мы проводим это исследование, чтобы доказать, что, несмотря на попытки переосмыслить марксистский утопизм в настоящем, эти точки зрения, тем не менее, могут не суметь сформулировать горизонт, который действительно выходит за рамки провозглашенного конца истории , горизонт, соизмеримый с марксистским стремлением к упразднению классового общества и построению коммунизма.
Webber J. R. Латиноамериканский деституирующий тупик / Capital & Class. – 2025. – PP. 1–7. – Ссылка (свободный доступ). – английский.
Статья Веббера ценна тем, что она ломает слишком удобную схему, в которой Латинская Америка будто бы просто качается между «левыми надеждами» и «правым реваншем». Его тезис в том, что эпоха прогрессивной гегемонии первых полутора десятилетий века закончилась, а вместо нового устойчивого порядка возникла полоса политического истощения — с хрупкими кабинетами, быстро сгорающей легитимностью и постоянным чувством, что никто толком не управляет ситуацией. Мы видим кризис представительства, в котором власть становится краткоживущей и нервной. И именно в такой атмосфере крайние правые получают преимущество потому, что в обстановке распада проще всего продавать примитивный порядок.
На примерах это видно особенно ясно. Перу с Болуарте, пришедшей к власти после фарса с Кастильо и удерживающейся на силовом подавлении после кровавых протестов; Чили, где сначала провалился прогрессивный конституционный проект, а затем и правая попытка переписать правила под себя; Колумбия, где Петро пришел на волне реального общественного сдвига, но почти сразу уперся в враждебный конгресс; Бразилия, где Лула вернулся, но уже в режиме слабого торга с капиталом и консервативным парламентом. Это уже не похоже на эпоху больших исторических наступлений — скорее на предприятие в затяжном кризисе, где меняют управляющих, но сама конструкция трещит по швам. И по большому счету не так уж важно, кто именно сегодня занимает президентский дворец, если большинство правительств заняты не преобразованием общества, а администрированием его распада.
Региональный тупик Веббер связывает с общей конфигурацией мирового капитализма. Он показывает, что на фоне глобального застоя, межимпериалистической конкуренции, войн, экологического давления и затяжных последствий кризиса 2008 года латиноамериканские государства действуют в гораздо более узком коридоре возможностей. В такой среде даже умеренный реформизм начинает вязнуть, потому что государствам все труднее покупать социальный мир, а обществам все легче уходить в раздражение, фрагментацию и недоверие ко всем без исключения политическим силам. Идеологические вывески здесь вторичны: когда региону отводится место периферии в международном разделении труда, политика все чаще сводится к распределению дефицита, а не к открытию новых горизонтов.
Вывод из этого получается неприятный, но полезный. Рассчитывать на простое возвращение старой «розовой волны» уже нельзя: ее социальные и внешнеэкономические условия ушли, а новые левые и центристские эксперименты действуют в куда более жесткой среде. Значит, вопрос стоит в том, как вообще выйти за пределы этого вязкого безвременья, где правые пока чувствуют себя увереннее именно потому, что умеют работать на распаде. Иначе регион так и останется в режиме бесконечной пересменки фигур — без стратегии, без опоры, без будущего, если не считать будущим очередной цикл управляемого разложения.
Ramos K., Marco B. Вдохновение радикального оптимизма через истории про солидарную экономику: повествовательная сила и борьба с мейнстримом / The Forge. – 2025. – Ссылка (свободный доступ). – английский.
Статья посвящена анализу нарративной власти как инструменту идеологической борьбы в условиях доминирования неолиберальной парадигмы. Авторы утверждают, что корпоративные медиа систематически воспроизводят нарративы дефицита и отсутствия альтернативы (TINA), легитимируя экстрактивную экономику и концентрацию власти. В противовес им вводится понятие «экономики солидарности» — совокупности практик, основанных на демократии участия, кооперации и общинном контроле над ресурсами. Опираясь на опыт движений Глобального Юга и историческую память сопротивления чернокожих и коренных народов, авторы выделяют ключевые нарративные стратегии: «другой мир возможен», «глубинная повседневная демократия», «всего достаточно», «сопротивляйся и строй». На примере документального проекта A Collective Future (Бостон) показано, как локальные победы в сфере жилья, труда и бюджетного перераспределения могут служить основой для формирования радикального оптимизма и расширения коллективного воображения. Статья делает акцент на необходимости системной нарративной работы, укоренённой в опыте наиболее уязвимых сообществ и способной соединить сопротивление с созиданием жизнеспособных альтернатив капитализму.
Заключение
Подведем итог следующим образом: капитализм не преодолевает свои противоречия, а лишь всё более сложно и агрессивно управляет ими.
Технологическое развитие не освобождает общество, а всё чаще становится формой более тонкого подчинения и извлечения стоимости. Государственный долг не просто отражает бюджетные трудности, а выступает способом организации классового компромисса в пользу капитала. Милитаризм сохраняет политическую значимость, но уже не гарантирует той экономической устойчивости, которую ему приписывали в прошлом. Экологическое разрушение выносится на периферию, но тем самым обнаруживает, что само накопление всё в большей степени пожирает свои материальные условия.
Особенно сильными из рассмотренных в данном выпуске выглядят те статьи, которые соединяют широкую теоретическую рамку с большим объемом эмпирических данных. Это прежде всего работа Севиньяни о цифровых технологиях, статья об экологически неравном обмене в Шри-Ланке, а также тексты о мировой норме прибыли и военных расходах.
С другой стороны, часть рассмотренных материалов носит более полемический или постановочный характер. Это не обязательно их недостаток — скорее вопрос жанра. Например, тексты о Латуре, утопии, натализме полезны прежде всего тем, что проясняют идеологические и политические линии конфликта, но в меньшей степени дают самостоятельную плотную эмпирическую разработку. Их сила — в заострении проблемы, в уточнении понятий и в постановке направления для дальнейшего анализа.
Пока мы и сами продолжаем искать наиболее удачную форму для таких выпусков — такую, которая позволит постепенно поставить эту работу на устойчивый ритм. Этот формат для нас тоже находится в разработке. Мы пробуем, что лучше работает — где нужен более подробный разбор, где важнее краткость, а где стоит сильнее связывать статьи между собой. Надеемся, что уже в следующих выпусках эта форма станет ещё точнее, а сами обзоры — ещё полезнее как инструмент ориентировки в современной критической литературе.